Врачи отвели этому малышу всего год. Сюрприз, который ждал профессора медицины в его кабинете двадцать лет спустя
— спросил Виктор. «Это значит «назад»», — подтвердил Барсуков тихо.
Виктор положил трубку, сел на стул у окна. Смотрел на улицу: снег шел мелкий, косой, залеплял стекло. За два года он закрыл каждый вопрос, который ему предъявляли.
Каждый пункт, каждую норму, каждый регламент. Он думал, что это работа — найти требование и выполнить его. Оказалось, что Черепнова не требовала соответствия правилам.
Она просто меняла правила, пока он выполнял предыдущие. Он сидел и думал, долго. Потом встал, оделся и пошел на работу.
Три дня он не делал ничего. Ходил на работу, варил металл, возвращался домой. Ел, ложился, смотрел в потолок, а утром вставал и снова шел на работу.
Петрович один раз заглянул в обеденный перерыв. Посмотрел на Виктора и молча поставил перед ним тарелку с борщом, которую принес из столовой. Не спросил ничего, это было правильно.
На четвертый день Виктор достал папку. Не для того, чтобы искать юридическую лазейку с этим к Барсукову. Для другого.
Он читал медленно с самого начала. Первый отказ Черепновой, ее отзыв на первом заседании, отзыв на втором. Запрос в департамент.
Читал как человек, который пытается понять не букву, а логику: не что написано, а почему. К полуночи картина стала ясной. Черепнова не нарушала закон ни разу, ни в одном документе.
Она работала внутри системы методично, терпеливо, без личной злобы. Каждый ее ход был юридически чистым: запрос в департамент — законная процедура, ссылка на региональный регламент формально корректна. Она просто умела пользоваться бюрократической машиной лучше, чем кто-либо другой.
И пока они с Барсуковым отвечали на ее требования, она успевала поставить новые. Это нельзя было победить изнутри той же системы. Нужен был кто-то, кто стоит над ней.
Виктор закрыл папку и лег спать. Утром встал в шесть, оделся и пошел пешком через весь город. Местная прокуратура располагалась в административном квартале, в здании с облупившимися колоннами и со скрипучей дверью, которую давно не меняли.
Приемный день у прокурора был по средам, и сегодня была среда. В очереди сидели четверо. Виктор взял талон, сел на деревянный стул у стены, снял шапку и положил на колени папку.
Ждал час двадцать. Прокурор района, Игорь Дмитриевич Пряхин, мужчина лет пятидесяти, крупный, с короткой стрижкой и усталым взглядом, принял его в маленьком кабинете. У прокурора был вид человека, которому несут чужие проблемы каждую среду, много лет подряд.
Виктор сел, положил папку перед собой и заговорил. Без предисловий, без эмоций, без жалоб, просто факты. Ребенок, диагноз, два года попыток, два отказа, последний документальный ход Черепновой с запросом в департамент.
Говорил минут семь, не больше. В конце задал один вопрос: «Это законно? Менять региональный регламент в ходе судебного рассмотрения дела, если это напрямую влияет на его исход?»
Пряхин молчал несколько секунд. Потом взял папку, перелистал медленно, остановился на странице с запросом Черепновой. Прочитал, перелистал назад, нашел дату первого заседания и сравнил.
«Дату запроса видите?» — спросил он, не поднимая взгляда. «Вижу». «Запрос направлен через 48 часов после заседания, где суд использовал слово «прецедент»».
Пряхин закрыл папку и посмотрел на Виктора. «Это не нарушение закона само по себе, но это повод для прокурорской проверки: есть ли в действиях должностного лица признаки попытки повлиять на судебный процесс путем административных манипуляций?» Он произнес это ровно, без нажима, просто зафиксировал факт.
«Что это значит для дела?» — спросил Виктор. «Это значит, что если проверка подтвердит нарушение, запрос в департамент может быть признан неправомерным. И тогда новый регламент в рамках вашего дела применен не будет».
«Но я не обещаю, — добавил Пряхин. — Я говорю, что есть основания. Остальное — процедура».
Виктор кивнул, встал, взял папку со стола. И вот здесь произошло то, чего он не планировал и что потом вспоминал с трудом. Не потому, что было стыдно, а потому что это шло против всего, чем он жил последние тридцать лет.
Он остановился у двери, повернулся. «Игорь Дмитриевич, — сказал он тихо, — мальчику шесть лет, сердце. Врачи говорили, год, может, два: это было год назад».
Пряхин смотрел на него. «Я прошу, — сказал Виктор. — Просто это слово».
Не разжалобить, не надавить, просто сказать вслух то, что не говорил никому и никогда. Ни на зоне, ни после, ни в этих судах. «Не я требую, и не я имею право, просто прошу».
В кабинете было тихо. Пряхин кивнул один раз: «Я вас услышал». Виктор вышел на улицу, мороз ударил в лицо.
Он шел по тротуару, смотрел под ноги на утоптанный снег. Он думал о том, что только что нарушил правило, которому следовал всю жизнь: попросил. Во второй раз у другого человека, по тому же делу.
Для себя это было бы немыслимо, но это было не для себя. И странно, не было ни стыда, ни ощущения потери, было что-то другое. Что-то, чему он не знал название, но что ощущалось как воздух после долгого времени под водой.
Вечером он зашел на Садовую. Артем сидел у окна с книгой, той самой потрепанной по углам «Сказками народов мира». Поднял взгляд: «Ты какой-то другой сегодня».
Виктор сел рядом: «Это как?»
