«Я искал вас годами»: кто на самом деле тот незнакомец, который спас женщину в самый тяжелый момент

Прошло тридцать минут. Потом час. Капельница опустела, пластиковый мешок сморщился и обвис. Но никто не торопился его менять. Александра стала невидимкой, пациентом без оплаты, пустым местом. Медсестры сновали мимо, занятые своими делами и своими больными. Молоденькая санитарка даже налетела на каталку, пробегая с судном в руках, буркнула «Извините» и умчалась дальше, не обернувшись.

— Золотарева! — Голос женщины в очках прорезал гул приемного покоя. И в нем не было ничего человеческого, только казенная сухость. — Время вышло. Связаться с вашим мужем не удалось, он не отвечает на звонки.

Рядом с ней стояли двое охранников в черной форме. Один пожилой, грузный, с обвисшими седыми усами и одышкой, второй — молодой, коротко стриженный, с пустыми глазами вышибалы.

— Пожалуйста! — Александра попыталась приподняться на локтях, но руки подломились, и она рухнула обратно на жесткую клеенку, обтягивающую каталку. — Еще немного подождите. Он скоро придет, он обещал.

— Койка нужна для другого пациента, — перебила женщина тоном, не допускающим возражений.

Молодой охранник взялся за изголовье каталки, пожилой — за ножной конец, и они покатили ее по коридору, двигаясь слаженно, привычно, равнодушно. Потолок поплыл над головой Александры: сначала желтоватые разводы приемного покоя, потом тусклая зеленая краска служебного коридора, потом серый бетон и тяжелая железная дверь с надписью «Служебный выход».

— Куда вы меня везете? — Голос ее сорвался на сиплый, едва слышный хрип.

— Сюда посторонним нельзя, — пожилой охранник толкнул дверь плечом, впуская в коридор волну холодного воздуха. — Ждите снаружи. Когда муж приедет с деньгами, вернетесь.

Ноябрьский ветер ударил в лицо — мокрый, соленый, пропитанный сыростью близкого моря и запахом гниющих водорослей. Каталку выкатили в закуток между ржавыми мусорными контейнерами и служебной парковкой, где санитары курили в перерывах между сменами, прислонили к кирпичной стене с потеками от дождевых труб и ушли, не оглянувшись, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась за ними с глухим металлическим лязгом, окончательным и бесповоротным.

Александра осталась одна. Ветер задувал под тонкую больничную простыню, которой ее накрыли еще в машине, — казенную, застиранную до дыр, пахнущую хлоркой и чужим потом. Пальцы на ногах онемели первыми, потом холод пополз выше: к коленям, к бедрам, к животу, забираясь под кожу, проникая в кости. Она лежала и смотрела на серое небо, затянутое низкими рваными облаками, которые неслись куда-то на восток, подгоняемые ветром с моря, и думала: «Вот так, значит, это выглядит. Вот так люди умирают. Не в теплой постели, окруженные любящими родственниками, а на ржавой каталке у мусорных баков, брошенные и забытые всеми на свете».

Мимо прошла женщина в бежевом пуховике, посмотрела на Александру, торопливо отвела взгляд и ускорила шаг, втянув голову в плечи. Следом — мужчина средних лет с пакетом из супермаркета. Тот даже достал телефон, снял что-то на камеру, хмыкнул себе под нос и пошел дальше, не замедлив шага. Должно быть, потом выложит в социальные сети с возмущенной подписью: «Смотрите, что творится в наших больницах, до чего довели медицину», — соберет лайки, комментарии, репосты.

А ей было уже все равно.

Игорь не придет.

Эта мысль явилась не вспышкой озарения, не внезапным прозрением, а медленно, тягуче. Не придет. Не искал он никаких денег, не звонил никаким знакомым. Просто ушел и все. Бросил, выкинул из своей жизни, не оглянувшись.

Восемь лет. Восемь лет она верила, что он любит ее — по-своему, неуклюже, с придирками и тяжелыми вздохами, но любит. Ведь иначе зачем было жениться на детдомовской девчонке без связей и приданого? Восемь лет она терпела его мать, которая смотрела на нее как на пустое место и цедила сквозь зубы при каждой встрече: «Мог бы найти нормальную девушку, из приличной семьи, с образованием, а не эту». Восемь лет она готовила, стирала, убирала, экономила каждую копейку, считая копейки до получки, виновато опуская глаза, когда Игорь в очередной раз швырял ей чеки в лицо: «Куда столько денег уходит? На что ты их тратишь? Отвечай!»

Восемь лет она верила, что сама во всем виновата. В том, что сирота без роду, без племени. В том, что без высшего образования. В том, что болеет непонятно чем и никак не может поправиться.

А он просто ушел.

Зрение начало размываться по краям — то ли от слез, которые текли сами собой, то ли от нарастающей слабости, затягивающей сознание в черную воронку. Небо над головой потемнело, хотя до вечера было еще далеко, или это в глазах темнело — она уже не понимала, не могла отличить внешний мир от того, что происходило внутри ее умирающего тела. Холод добрался до груди, сжал сердце ледяной ладонью, и каждый удар давался с трудом.

«Господи, — подумала она, и мысль эта была не молитвой даже, а просто усталым, измученным выдохом человека, который больше не может бороться. — Господи, забери меня уже, хватит. Я устала, я так устала бороться с этой жизнью, которая никогда меня не хотела»..