Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка

Люди цветы несут к будке той, как к мемориалу». Я усмехнулся: «Цветы. К будке, где моя мать чуть не умерла».

«Что с ними будет?» — спросил я. «Отчим ваш уже дает показания, просит адвоката, орет, что его пытали. Ну а ошейник этот, сами понимаете, против него работает».

«Начальника полиции час назад задержали свои же. У него в кабинете такое нашли, что на всю область хватит. Прокурор тоже в разработке, думаю, к вечеру все трое будут в СИЗО».

Я кивнул. «А я?» «А вы поедете со мной, дадите официальные показания в управлении».

«Потом, скорее всего, меру пресечения изберут. Подписку о невыезде, максимум, домашний арест. Учитывая ваши заслуги и ранения, в клетку вас никто сажать не будет».

Из машины скорой вышли врачи. Я увидел мать: ее вели под руки, укутанную в одеяло, бледную, но живую. Она искала меня взглядом.

Я выскочил из машины, подбежал к ней. «Сынок», – прошептала она, прижимаясь ко мне. «Сынок, ты как?»

«Я нормально, мам. Все хорошо». «Не уходи», – она схватила меня за руку, – «не оставляй меня».

«Никуда я не уйду. Обещаю». Врачи осторожно оттеснили меня, усаживая мать в карету скорой.

«В больницу надо», – сказала женщина-врач. «Обследование, восстановление, недели на две минимум». «Я приеду, мам», – крикнул я вдогонку, – «как только смогу, сразу приеду».

Она кивнула и улыбнулась сквозь слезы. Двери закрылись, машина тронулась. Я смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом.

«Ну что, поехали?» — следователь тронул меня за плечо. «Показания давать». Я кивнул и пошел за ним.

У калитки стояла толпа. Человек пятьдесят, не меньше. Когда я вышел, все зашумели, замахали руками, кто-то захлопал.

«Молодец, Андрей! Правильно сделал! Держись, парень, мы с тобой!»

Я не знал, что отвечать, поэтому просто кивнул и сел в машину. Пока ехали, следователь молчал, только поглядывал на меня в зеркало заднего вида. А я смотрел в окно на знакомые улицы.

На людей, на жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. В управлении все было как в тумане: кабинеты, бумаги, вопросы, подписи. Я отвечал автоматически, думая только о ней, о том, как она там, в больнице, одна.

Под вечер меня отпустили. Подписка о невыезде, сказали, что буду ждать суда дома. Только дома у меня больше не было.

«Можете пока у нас пожить», — предложил следователь. «У меня квартира свободная, брат в командировке». Я отказался, так как хотел быть рядом с матерью.

В больницу меня пустили только на утро. Мама лежала в отдельной палате, бледная, но уже улыбалась. «Сынок», — прошептала она, протягивая руки, — «я так боялась, что ты не вернешься».

«Вернулся, мам, и больше никуда не денусь». Я сел рядом, взял ее за руку, тонкую, холодную, родную. «Прости меня», — вдруг сказала она.

«Это я во всем виновата, не надо было за него замуж выходить. Не надо было в тот дом идти, ты бы не пострадал». «Ты ни в чем не виновата», — перебил я, — «поняла? Ни в чем».

«Виноваты те, кто это делал, и они ответят». Она кивнула, уткнулась носом в мою ладонь и закрыла глаза. Я сидел так до самого вечера, пока не пришла медсестра и не сказала, что пациентке нужен покой.

«Завтра приду», — пообещал я. «Обязательно». «Я буду ждать», — улыбнулась мама.

Я вышел из больницы в теплый сентябрьский вечер. Город жил своей жизнью, спешили куда-то люди, гудели машины. А я стоял и смотрел на чистое, высокое, мирное небо: я вернулся.

Три месяца следствия пролетели, как один день. Я жил у бабы Нины. Она сама предложила, когда узнала, что мне некуда идти.

Старушка суетилась, топила баню, кормила пирожками. Все время крестила меня в спину, когда я выходил из дома. «Бог тебя хранит, Сереженька», — приговаривала она.

«Бог и Матерь Божья, не иначе, как ангелы тебя вели в ту ночь». Я не спорил, может, и вправду вели. Мама поправлялась медленно.

Две недели в больнице, потом месяц в санатории за городом. Когда я ее навещал, она с каждым разом выглядела все лучше. Волосы начинали отрастать, на щеках появился румянец.

А главное, вернулся свет в глаза, тот самый, который я помнил с детства. «Ты на себя посмотри», — говорила она, разглядывая мои шрамы. «Исхудал как, баба Нина хоть кормит?»

«Кормит, мам, от пуза». «Жениться тебе надо», — вздыхала она, — «остепениться, детишек завести». Я отмалчивался, ведь какая женитьба, когда под судом хожу?

А суд приближался. Следователь Морозов звонил регулярно, уточнял детали, предупреждал о датах. Дело оказалось громким, слишком громким, чтобы замять.

История разлетелась по всей стране. Телевизионщики осаждали дом бабы Нины, предлагали гонорары в тысячах гривен за интервью. Я отказывал всем, так как не хотел превращать мамину трагедию в шоу.

Но в интернете меня уже сделали героем. Ролики с той ночи набрали миллионы просмотров. Комментаторы писали: «Молодец, так им и надо, за мать порвал бы любого, справедливость есть».

Кто-то даже песню сочинил, дурацкую, но от души. Отчим, начальник полиции и прокурор сидели в СИЗО. Говорили, Роман Сергеевич сильно сдал, поседел, осунулся.

Все просил передать мне, что готов отдать все, лишь бы я его простил. Я не отвечал, потому что прощать такие вещи нельзя. Начальник полиции Глеб Борисович пытался давить на своих бывших коллег, но быстро понял, что больше не имеет власти.

В его кабинете нашли такое, что теперь ему светило лет 15 минимум. Взятки, крышевания, подставы — полный набор. Прокурор Аркадий Викторович сломался первым.

На первом же допросе начал петь, сдал всех, надеясь на снисхождение. Рассказал, как оформляли документы на маму, как планировали ее отправить в психушку, как делили имущество. Его показания стали главным козырем следствия.

Наконец назначили дату суда. «20 октября», — сообщил Морозов по телефону, — «явитесь к 10 утра. Будьте готовы к тому, что придется отвечать на вопросы и адвокатов, и прокурора».

«Я готов», — ответил я. Утром 20 октября я надел свою парадную форму. Ту самую, в которой вернулся, чистую, выглаженную бабой Ниной, с наградами на груди.

Не для того, чтобы покрасоваться, а чтобы они видели: я не преступник, я солдат. Мама приехала в суд на такси. Я просил ее остаться дома, но она и слушать не хотела, отрезав: «Я буду там, я должна смотреть им в глаза».

В зале суда яблоку негде было упасть. Журналисты, общественники, просто люди, которым не досталось мест, толпились в коридоре. Когда я вошел, все повернули головы, зашептались, защелкали камерами.

Я прошел к своему месту и сел. Рядом адвокат, пожилой мужчина с усталыми глазами, которого наняли мои сослуживцы. «Не дрейфь, Андрей», — шепнул он, — «все будет хорошо».

Ввели подсудимых, отчим шел первым. Я его почти не узнал: осунувшийся, серый, сгорбленный. Он поймал мой взгляд и сразу опустил глаза.

За ним начальник полиции, злой, набыченный, но тоже какой-то обмякший. И прокурор, мелко семенящий, трясущийся, в мятой рубашке. Их посадили в стеклянную клетку, ту самую, где недавно мог оказаться я.

Судья, женщина лет пятидесяти, строгая, с седым пучком на затылке, начала зачитывать обвинения. Слова лились рекой: незаконное лишение свободы, истязание, превышение должностных полномочий, мошенничество в особо крупном размере, подготовка к убийству. Я слушал и смотрел на них.

Трое мужчин, которые решали судьбы, которые чувствовали себя богами. А теперь сидели в клетке, как нашкодившие псы. Потом начались допросы.

Первым вызвали меня. Я вышел к трибуне, дал клятву говорить правду, так положено, и начал рассказывать. Говорил спокойно, ровно, как на докладе командиру.

О том, как ехал домой, как встретил бабу Нину, как нашел мать в будке. О том, что чувствовал, когда увидел ее на цепи, и о разговоре, который подслушал за столом. «Вы осознавали, что совершаете противоправные действия?» — спросил прокурор, сухой мужчина в очках.

«Осознавал», — ответил я. «И тем не менее нанесли тяжкие телесные повреждения, применили силу». «А вы бы на моем месте что делали?»