Забытая камера: прежний владелец дома случайно записал, чем занималась семья мужа в отсутствие жены
Игнат нахмурился, но ещё не понимал. Ангелина продолжала жевать утку, уставившись в телефон.
Экран загорелся. На нём была Валентина Егоровна, застрявшая в шубе, с руками, торчащими в стороны.
— Мам, ты как колбаса в оболочке! — хихикал голос за кадром.
В реальности наступила тишина, такая плотная, что слышно было, как тикают часы на стене. Потом на экране появился диван и разговор.
— Сынок, ты же разведёшься через полгода. Мне эту дуру терпеть сил нет.
У свекрови кусок тирамису упал с вилки на платье, расплываясь коричневым пятном. Она хрипела.
— Это… это монтаж!
Юрий Прохорович медленно поднял голову. Посмотрел на экран. Посмотрел на жену. Его лицо стало серым.
— Валя, — сказал он тихо, и в этом «Валя» были все 42 года совместной жизни. — Я твой голос каждый день слушаю. Это не монтаж.
Он встал. Стул за его спиной опрокинулся с грохотом. Но никто не обернулся, потому что все смотрели на Юрия Прохоровича, который шёл к жене медленно и тяжело.
Пощёчина получилась сухой и звонкой. Валентина Егоровна охнула, схватилась за щёку и отшатнулась к стене. И глаза её впервые на памяти Лады наполнились не злостью, а страхом.
— Юра… — прохрипела она. — Ты что?
— Закрой рот! — рявкнул он так, что посуда на столе звякнула. — Я сказал, закрой рот!
Он развернулся к сыну, и вторая пощёчина, сильнее первой, отбросила Игната на стул, который с грохотом повалился на пол.
— Папа! Не надо, папа! — Ангелина жалась в кресле, закрывая лицо руками, и голос её сорвался на визг. — Мама, скажи ему! Сделай что-нибудь!
Валентина Егоровна стояла у стены, держась за щёку, и не могла произнести ни слова.
— Что сказать? — Юрий Прохорович повернулся к дочери, и его прорвало. — Что сделать? Да вы мне все уже поперёк горла стоите! Сорок лет я терпел, сорок лет молчал! Думал, может, образумитесь, а вы только хуже становитесь!
Он ткнул пальцем в жену:
— Ты! Ты мне всю жизнь мозги полоскала! То соседка плохая, то сваты не угодили, то невестка не такая! Всё тебе не так, всё тебе мало! Я от тебя в гараж сбегал, потому что дома с тобой дышать нечем было!
Потом повернулся к дочери:
— А ты! Тридцать три года, а ума как у курицы! Витька тебя на руках носил, дом купил, машину подарил, а тебе всё мало было! Бегала по кобелям, пока мужик терпение не потерял. И вместо того чтобы сесть и подумать, что ты в жизни неправильно делаешь, ты за братово добро схватилась, за чужое!
Ангелина рыдала, размазывая тушь по лицу, всхлипывая что-то невнятное:
— Папа! Я не хотела! Папа!
— Не хотела она! — он махнул рукой. — Вы никогда не хотите! Оно само получается!
— И ты! — он повернулся к Игнату, который сидел на полу, прижимая ладонь к щеке и глядя на отца снизу вверх. — Ты хуже всех! Мужик называется! Жена горбатится, дом покупает, а ты с мамочкой и сестричкой за её спиной шушукаешься! Я тебя не так воспитывал!
— Пап, я!.. — начал Игнат, и вдруг что-то в нём сломалось — какой-то внутренний стержень, который держал всю эту конструкцию из молчания и послушания. Он поднялся с пола и посмотрел на мать. — А знаешь что, мам? Папа прав! Вы меня всю жизнь дёргали, и я вам всегда поддавался. Помнишь, как ты меня против отца настраивала? Папа плохой, папа нас не любит, папа только в гараже своём сидит. Я ведь верил, маленький был, верил каждому слову. А папа просто от тебя прятался, потому что ты иначе не даёшь жить.
Валентина Егоровна открыла рот, но Игнат не дал ей вставить слово:
— И с Ладой то же самое. «Она тебя не ценит, она тебя не любит, она только о себе думает». А Ладка восемь лет на этот дом копила. Восемь лет в отпуск не ездила. А я дурак, уши развесил и тебе поддакивал. Да я вообще не собирался разводиться! Я думал, вы побеситесь и успокоитесь, как обычно, а вы вон куда залезли.
Он повернулся к Ладе…
