Загадка седьмой палаты: почему посетитель заставлял пациента плакать и что санитарка увидела из своего укрытия

Минут через пятнадцать дверь открылась. Вышел мужчина. Такой же спокойный, невозмутимый. Поправил галстук, кивнул проходившей мимо медсестре, зашагал к выходу. Лариса дождалась, пока он скроется за поворотом, и заглянула в палату.

Вера Михайловна лежала, отвернувшись к стене. Плечи вздрагивали. Плакала. Тихо, почти беззвучно.

— Вера Михайловна… — позвала Лариса.

Старушка не ответила. Просто продолжала лежать, сжавшись в комочек под одеялом. Лариса постояла в дверях, потом тихо закрыла дверь и пошла доделывать свою работу. Но на душе было тяжело. Неправильно это все. Что-то здесь не так.

На следующий день в обеденный перерыв она зашла в подсобку покурить. Там уже сидела Наташка — медсестра из соседнего отделения, полная веселая женщина лет пятидесяти. Они дружили, иногда вместе пили чай, делились новостями.

— Слушай, Наташ, — начала Лариса, прикуривая сигарету. — У меня тут одна пациентка. Вера Михайловна, из седьмой. К ней племянник ходит. Но что-то мне не нравится это все.

— В каком смысле? — Наташка прищурилась.

— После его визитов она вся в слезах. Синяки у нее. Боится чего-то. Я слышала, как он на нее голос повышает.

Наташка затянулась, выпустила дым.

— Ларис, ну ты меня извини, но не лезь ты туда, — сказала она устало. — Это их семейные дела. Племянник — не племянник. Какая нам разница? Может, деньги делят, квартиру, наследство. У старых людей всегда так. Родственники вьются вокруг, каждый свое урвать хочет.

— Но она боится его. Я вижу.

— Да боится, конечно. А что нам с тобой до этого? Нам зарплату платят за что? За уборку и уход за больными. Вот ты убирай, мне уколы ставь, а в их дела не влезай. Начнешь нос совать — первая вылетишь отсюда. — Наташка посмотрела на нее серьезно. — Мне одна знакомая рассказывала. Санитарка у них была, молодая еще. Тоже заметила, что с одним пациентом что-то не то. Побежала в полицию, заявление написала. Знаешь, чем кончилось? Ее уволили за разглашение врачебной тайны. Нашли статью. И все. Без работы осталась, без рекомендаций. Кому она после этого нужна? Никому. А тот пациент? Его родственники все замяли, связи у них были. И ничего. Все как было.

Лариса молчала, разглядывая тлеющую сигарету.

— Я тебе как человек говорю, — продолжила Наташка мягче. — Ты хорошая, совестливая. Но жизнь такая, Ларис. Не можешь ты всем помочь. Да и зачем тебе проблемы? У тебя своя цель есть, квартира твоя. Ты мне сама рассказывала. Осталось совсем чуть-чуть. Потерпи, не высовывайся. Получишь свои деньги, купишь жилье. Вот тогда и живи спокойно.

— Угу, — только и ответила Лариса.

Наташка была права. По-своему. Зачем ей действительно эти проблемы? Влезет — и что получит? В лучшем случае выговор, в худшем — увольнение. А работу найти сейчас непросто. Тем более в ее возрасте, без образования. И квартира… Мечта всей жизни. Осталось потерпеть полгода, всего-то.

Но плач не давал покоя. Каждый вечер, когда Лариса мыла полы в коридоре, она слышала его. Тихий, безнадежный. Из седьмой палаты. Ровно после визита того мужчины. Она старалась не думать об этом. Включала в ушах музыку погромче, напевала песни, разговаривала сама с собой. Но стоило наступить тишине — и этот звук возвращался. Плач.

Вера Михайловна плакала каждый вечер. А еще был этот взгляд. Испуганный, потухший. Будто старушка уже смирилась с чем-то страшным и просто ждала конца.

В пятницу вечером Лариса специально задержалась на работе. Сказала, что доделает уборку в дальнем крыле. Там как раз освободилась палата после выписки, надо было все отмыть. Дежурная махнула рукой: делай, мол, раз хочешь.

Лариса не торопясь мыла полы, вытирала подоконники, поглядывала на часы. Без десяти восемь она услышала знакомые шаги в коридоре. Выглянула. Точно. Он. Тот самый мужчина в темном костюме. Шел уверенной походкой, в руках портфель. Прошел мимо поста медсестер, кивнул, направился к седьмой палате.

Лариса подождала минуту. Потом вытерла руки о фартук, отставила ведро и медленно пошла по коридору. Сердце колотилось. Она подошла к двери седьмой палаты, прислонилась к стене рядом. Слушала.

Сначала была тишина. Только скрип половиц, шорох. Потом раздался его голос. Жесткий, холодный.

— Ну что, Вера Михайловна, думать надумали? Или опять будем разговоры разговаривать?

Старушка что-то пробормотала в ответ. Неразборчиво, тихо.

— Не надо мне сказок рассказывать, — отрезал он. — Квартира ваша все равно никому не нужна, кроме меня. Дочка ваша где? Десять лет не объявлялась. Считайте, что ее вообще нет. А я вот тут, рядом. Навещаю. Забочусь.

— Не отдам я ничего, — прозвучал надломленный, дрожащий голос Веры Михайловны. — Это мое. Я всю жизнь работала.

— Отдадите, — спокойно сказал он. — Рано или поздно отдадите. Или думаете, я шучу? Я могу устроить так, что вы отсюда вообще не выйдете. Могу перевести вас в такое место, где вам точно не понравится. Есть у меня знакомые в одном доме престарелых. Там совсем другие порядки.

— Ты не имеешь права… — голос старушки задрожал еще сильнее.

— Я имею все, что нужно, — оборвал ее мужчина. — У меня доверенность. Вы сами мне ее когда-то дали. Помните? Когда просили помочь с документами. Вот я и помогаю. По закону.

Послышался шорох, звук передвигаемого стула. Потом какой-то глухой удар. Будто что-то упало на пол. И тихий, сдавленный вскрик.

— Больно? — голос мужчины звучал насмешливо. — А надо было слушаться. Я к вам по-хорошему прихожу, по-родственному. А вы упрямитесь. Вам же хуже.

Лариса отскочила от двери. Руки тряслись. Внутри все похолодело. Она быстро пошла по коридору прочь, стараясь идти тихо, не стучать каблуками. Добралась до подсобки. Закрылась, прислонилась к стене. Дышала тяжело, прерывисто. Перед глазами стояла картинка: маленькая беспомощная старушка и этот мужчина, который угрожает ей, давит, может, даже бьет. Она ничего не может сделать. Лежит и терпит.

Лариса подошла к раковине, плеснула себе в лицо холодной воды. Посмотрела в мутное зеркало над раковиной. Свое усталое лицо, первые морщинки у глаз, напряженный взгляд. Тридцать три года. Вся жизнь позади. Работа, работа, работа. И впереди тоже работа. Ради квартиры. Ради своего угла.

«Не твое дело», — сказала она своему отражению. — «Не лезь. У тебя цель есть. Полгода осталось. Не рискуй».

Но слова звучали пусто. Внутри росло что-то тяжелое, давящее. Вина. Стыд.

Той ночью Лариса почти не спала. Ворочалась на своей узкой кровати в съемной комнате, смотрела в темноту. Перед глазами все время стояла Вера Михайловна. Ее испуганные глаза. Дрожащие руки. Синяк на запястье.

«Не мое дело», — повторяла она про себя. — «Семейные разборки. У всех свои проблемы. Я не могу всем помочь».

Но на душе было мерзко. К утру, когда за окном только начало светлеть, Лариса вдруг поняла: она не сможет просто молчать. Не сможет каждый вечер слышать этот плач и делать вид, что ничего не происходит. Не сможет смотреть на испуганную старушку и отворачиваться. Квартира… Это важно. Но совесть дороже. Иначе в этой квартире она будет жить с мыслью, что купила ее ценой чужой беды.

Решение созрело само собой. Четкое, твердое. Она должна узнать точно, что происходит в седьмой палате. Должна увидеть своими глазами. Тогда сможет что-то предпринять. Пойти в полицию, к главврачу, куда угодно. Но нужны доказательства. Ее слова — это просто слова. А если она сама станет свидетелем?

В понедельник вечером Лариса работала как обычно. Убирала палаты, мыла полы, помогала медсестрам. Поглядывала на часы. Без двадцати восемь она подошла к седьмой палате. Постучала тихонько, приоткрыла дверь. Вера Михайловна лежала, глядя в потолок. Повернула голову. Увидела Ларису, слабо улыбнулась.

— Вера Михайловна, — Лариса быстро вошла, закрыла дверь. Присела на корточки возле кровати. — Мне нужно с вами поговорить. Он сегодня придет?

Старушка вздрогнула. Глаза расширились от испуга…