Загадка седьмой палаты: почему посетитель заставлял пациента плакать и что санитарка увидела из своего укрытия

— Ты мне не племянник, — глухо сказала старушка. — Ты сын той женщины, что с моим мужем… В общем, ты знаешь. И права на меня не имеешь никакого.

— Юридически я ваш племянник, — невозмутимо ответил он. — По документам. Вы сами когда-то оформили меня. Помните? Когда нужна была доверенность на получение пенсии. Вы тогда лежали с воспалением легких, не могли в пенсионный фонд сходить. Я все за вас сделал. Оформил, получил деньги, принес. Вы были благодарны. Даже говорили: «Вот, мол, хоть кто-то помогает».

— Это было давно. Пять лет назад, — уточнил он. — И с тех пор я регулярно вам помогаю. Продукты приношу, лекарства покупаю. Правда, вы это почему-то забываете.

— Раз в год приносил пакет с макаронами, — прошептала Вера Михайловна. — И то, когда ему что-то было нужно.

— А вот это неправда и неблагодарность, — голос стал жестче. — Я к вам внимание проявлял. А теперь, когда вам действительно плохо, когда вы беспомощны, я предлагаю разумное решение. Отпишите мне квартиру. И я устрою вас в хороший дом престарелых. С уходом, с питанием, с врачами. Будете жить спокойно. А квартира все равно пустует. Зачем она вам?

— Это мое, — упрямо повторила старушка. — Мы с мужем ее получили еще при Союзе. Тридцать лет там прожили. Всю жизнь. Там вещи его, фотографии. Я не отдам.

— Вещи и фотографии я вам отвезу куда скажете, — спокойно сказал мужчина. — А квартира — это просто квадратные метры. Камень и бетон. Какая разница, где они находятся?

— Разница есть, — еле слышно сказала Вера Михайловна.

Повисла тишина. Лариса слышала только свое сердцебиение и тихое дыхание старушки. Потом мужчина поднялся. Ботинки прошли к окну, остановились.

— Вы меня разочаровываете, Вера Михайловна, — сказал он, и в голосе появилась холодная ярость. — Я прихожу к вам каждый вечер. Трачу свое время. Объясняю по-хорошему. А вы упрямитесь, как старая коза. Думаете, у меня терпение бесконечное?

— Не хочу я ничего подписывать.

— А я не спрашиваю, хотите вы или нет, — отрезал он. — Я вам говорю: будете подписывать. Рано или поздно. Потому что выбора у вас нет.

— Не подпишу. Хоть убей.

Лариса услышала, как он резко вдохнул. Потом быстрые шаги. Ботинки оказались прямо у кровати. Наверху что-то скрипнуло. Он навис над старушкой.

— Убей, говоришь? — Голос звучал тихо, почти шепотом, но от этого еще страшнее. — Ну, это не обязательно. Есть способы проще. Знаешь, сколько стоит место в хорошем доме престарелых? Тысяч восемьдесят в месяц. А в плохом? Тысяч двадцать. Угадай, в какой я тебя устрою, если не подпишешь бумаги?

— У тебя нет права.

— У меня есть доверенность, — перебил он. — Генеральная. Ты забыла? Я могу решать за тебя многие вопросы. В том числе медицинские. Могу перевести тебя в другую больницу. Могу оформить в специализированное учреждение для лежачих больных. Там такие порядки… — Он помолчал. — Впрочем, сама увидишь, если будешь продолжать упрямиться.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, — спокойно сказал он. — Еще как посмею. И знаешь, что самое интересное? Все будет законно. По документам. Заботливый племянник устраивает больную тетю в специализированное учреждение, потому что ухаживать за ней некому. Кто тебе поверит, если ты начнешь жаловаться? Старая больная женщина с переломом, которая, возможно, уже не совсем адекватно мыслит.

— Я нормально мыслю.

— А врачи так не скажут, если я попрошу их провести психиатрическую экспертизу. — В голосе появилась усмешка. — У меня тут знакомые есть. Один психиатр. Старый приятель. Он найдет, что написать в заключении. Возрастные изменения, начальная деменция. Неадекватное восприятие реальности.

Вера Михайловна всхлипнула громче.

— Пожалуйста, — прошептала она сквозь слезы. — Пожалуйста, оставь меня в покое. Это все, что у меня осталось.

— Тогда подписывай, — жестко сказал он.

Послышался шорох. Он доставал что-то из портфеля. Лариса слышала шуршание бумаг.

— Вот, — сказал мужчина. — Договор дарения. Уже готовый. Нотариус ждет только твоей подписи. Подпишешь — и все проблемы решены. Я оформлю тебя в приличное место, где за тобой будут ухаживать. А квартира перейдет мне. По-родственному. Все честно.

— Не подпишу.

— Подпишешь, — в голосе прозвучала угроза. — Сегодня или завтра. На этой неделе или на следующей. Но подпишешь. Потому что я буду приходить каждый день. И каждый день буду тебе объяснять. Пока не поймешь.

— Уйди, — прошептала Вера Михайловна. — Уйди отсюда.

Что-то грохнуло. Он резко стукнул рукой по тумбочке. Лариса вздрогнула, едва сдержав вскрик.

— Не указывай мне! — рявкнул он, забыв о вежливом тоне. — Я тебе не прислуга. Я тут стараюсь, время трачу, а ты как кобыла упрямая.

Потом послышался звук удара. Несильный, но отчетливый. Вера Михайловна коротко вскрикнула.

— Больно? — голос мужчины стал насмешливым. — Это я еще по-легкому. В следующий раз сильнее стукну, если не образумишься.

Лариса сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри все кипело. Хотелось выскочить, закричать, ударить этого мерзавца. Но она понимала: нельзя. Еще рано. Надо все увидеть, все услышать. Надо, чтобы он сам себя выдал полностью.

— Ты… Не имеешь права меня бить, — сквозь слезы прошептала Вера Михайловна.

— Кто узнает? — спокойно ответил он. — Скажешь кому? Не поверят. Скажут, что сама упала. Или придумала. Старые люди часто фантазируют. Да и синяки у вас, лежачих, — обычное дело.

Он снова сел на стул. Лариса слышала, как он закуривает. Запах табака поплыл по палате.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, затягиваясь. — У тебя есть ровно неделя. Семь дней. За это время ты хорошенько подумаешь и подпишешь договор. Если не подпишешь, я начну действовать. Переведу тебя в другую больницу. Похуже. Там тебя никто знать не будет. Никто не заступится. А потом оформлю в дом престарелых. В такой, где тебе очень не понравится. Ты меня поняла?

Вера Михайловна не отвечала. Только тихо плакала.

— Я спросил: ты меня поняла? — повторил он громче.