Загадка старой дачи: что слепая бабушка долгие годы прятала за зеркалом

— У меня не горе, Таня. У меня прозрение.

Оксана подошла к столу, рядом с ней встал Анатолий: он был бледен, руки его дрожали, но взгляд был твердым.

— Что это за цирк? — прошипела Татьяна. — Коля, скажи своей жене!

Николай поднял мутные глаза, но промолчал. Оксана поставила на стол старый кассетный диктофон, нажала кнопку.

Шуршание пленки заполнило комнату, а потом раздался голос Зинаиды: «Танька сказала, что сдаст меня в дом престарелых, если я пикну… Колька был пьяный, просил денег… Они ждут, когда я отойду…». Лица гостей вытянулись, соседка пани Валентина прикрыла рот ладонью, кто-то ахнул. Татьяна стояла, словно ее ударили пыльным мешком, ее рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Это… это монтаж! — взвизгнула она. — Это подделка! Она сумасшедшая!

— А это тоже подделка? — Оксана бросила на скатерть, прямо между тарелок с кутьей и салатами, пачку чеков из санатория. — «Сосновый бор». Четыре месяца. Пока ты, Таня, рассказывала всем, что Коля в Карпатах на вахте зарабатывает деньги. Пока я мыла полы в отеле, чтобы оплатить его долги.

Гости зашевелились, кто-то взял чек, передал другому. Послышался шепот: «Смотри, даты-то какие… А говорила, экспедиция… Вот ведь гадина…».

— И это, — Оксана положила сверху конверт с завещанием и полароидными снимками. — Завещание. Настоящее. Написанное ее рукой. Не то, которое ты выбила угрозами.

Татьяна кинулась к столу, пытаясь схватить бумаги, но Анатолий перехватил ее руку.

— Не трогай, — сказал он тихо, но так, что Татьяна отшатнулась. — Хватит, дочка. Наворовалась.

— Папа? — Татьяна смотрела на него с ужасом. — Ты… ты против меня?

— Я за правду, — ответил Анатолий. — Я пойду в суд, Таня. Я расскажу все. И про то, как ты мать запугивала. И про то, как Кольку спаивала. И про то, как подписи подделывала.

Татьяна огляделась, десятки глаз смотрели на нее. Не с сочувствием, как пять минут назад, а с презрением, с отвращением.

Ее репутация, которую она так тщательно строила, рассыпалась в прах за одну минуту. Она посмотрела на Николая.

— Коля… Скажи им. Скажи, что это ложь.

Николай медленно встал. Он посмотрел на сестру, потом на Оксану, в его глазах стояли слезы.

— Прости, Тань, — пробормотал он. — Я устал. Я больше не могу.

Он повернулся к Оксане и попытался взять ее за руку.

— Ксюша, я… мы можем…

Оксана отдернула руку, в ее взгляде не было злости, только бесконечная, смертельная усталость и жалость.

— Нет, Коля. Мы ничего не можем. Ты выбрал. Вчера. Когда подписал те бумаги.

Она повернулась к гостям.

— Простите, что испортила обед. Но вы должны были знать, кого мы сегодня поминаем. Не только Зинаиду Петровну. Мы поминаем совесть этой семьи.

Она взяла диктофон, документы и вышла из комнаты. Анатолий пошел за ней, а вслед им неслись истеричные рыдания Татьяны и гул голосов, которые уже никто не мог остановить.

Прошло восемь месяцев. Снег давно сошел, уступив место буйной майской зелени. Старая дача преобразилась: гнилые доски крыльца заменили новыми, пахнущими смолой, облезлые ставни теперь сияли теплым желтым цветом, словно маленькие солнца. Оксана сидела на веранде в плетеном кресле, укутав ноги пледом. Вечер был прохладным, но воздух — чистым и сладким от цветущей сирени.

В саду, среди старых яблонь, бегала Полина. За ней с радостным лаем носился лохматый пес, дворняга, которого они подобрали на трассе месяц назад. Смех дочери звенел в тишине, как колокольчик. Оксана сделала глоток чая из старой фарфоровой чашки с золотой каемкой, любимой чашки Зинаиды.

Суд был долгим и грязным. Татьяна боролась до последнего, нанимала адвокатов, лила грязь в соцсетях. Но против аудиозаписей и показаний Анатолия ее защита рассыпалась. Завещание признали действительным, доверенность Николая аннулировали. Татьяна осталась с долгами и позором, она продала свою машину, чтобы расплатиться с адвокатами, и, говорят, уехала в другой город.

Николай остался в той квартире, один. Оксана подала на развод и раздел имущества. Квартиру пришлось продать, чтобы закрыть его старые долги и выплатить ипотеку. Он получил свою долю — копейки, которых хватило на комнату в общежитии. Он иногда писал Оксане жалобные пьяные сообщения: «Ксюш, я все понял, давай начнем сначала», но она их не читала, просто удаляла.

Она больше не работала в отеле. После продажи квартиры у нее остались деньги, чтобы отремонтировать дачу и превратить ее в уютный гостевой дом. Теперь к ней приезжали люди отдохнуть от городской суеты, подышать соснами, выпить чаю с травами. Оксана поставила чашку на столик: ее руки, когда-то красные и огрубевшие от химии, теперь выглядели лучше.

Но в глазах все еще жила тень. Она победила, она свободна, но цена этой свободы была высокой: она потеряла десять лет жизни, веру в любовь и иллюзию, что родные люди всегда поддержат. В углу веранды стоял старый радиоприемник «Океан», который Анатолий починил и подарил ей на новоселье. Иногда по вечерам она включала его, и сквозь шипение эфира ей чудился голос Зинаиды: «Молодец, дочка! Не сдалась!».

Оксана вздохнула и посмотрела на заходящее солнце. Ей было одиноко, по-настоящему, глубоко одиноко, но это было честное одиночество. Не то, когда ты лежишь в одной постели с чужим человеком, а то, когда ты принадлежишь только себе. Полина подбежала к крыльцу, раскрасневшаяся, счастливая.

— Мам! Смотри, какой жук! Красивый!

Оксана улыбнулась и погладила дочь по голове. Жизнь продолжалась: другая, новая, сложная, но своя. И в этой тишине, нарушаемой только шелестом листьев и дыханием спящего у ног пса, Оксана наконец чувствовала покой.