Звонок в час ночи: кто пришел к женщине, представившись именем её погибшей дочери

Storium · Читати українською:

На следующее утро она поехала в бывший родильный дом №3 на окраине Днепра. Архив сохранился в подвале соседней поликлиники, и пожилая архивариус Галина Петровна провела ее к стеллажам с пожелтевшими папками. В журнале рождений цифра «1» напротив ее фамилии была выведена поверх другой цифры. Чернила отличались оттенком.

— Ходили слухи о враче Круглове, — понизила голос Галина Петровна. — Он за деньги помогал бездетным парам. Вторые дети из двойни, о которых матерям не сообщали… Времена были такие. Но я помню пару, которая приходила с вопросами. Фадеевы из Пролетарского района.

Квартира Фадеевых оказалась типичной двушкой в панельной девятиэтажке. Дверь открыл Максим Андреевич, семидесяти шести лет, с тусклым взглядом человека, который давно махнул на все рукой.

— Мы заплатили врачу большие деньги, — рассказывал он, глядя в окно. — Он сказал, ребенок от студентки, которая не может его растить. Девочку назвали Марией. — Он замолчал, потирая переносицу. — Мария выросла, зная, что она приемная, мы не скрывали. Она всегда чувствовала себя чужой, искала свое происхождение. После смерти Ангелины начала ходить к психотерапевту. Дорогому, в частный центр. После того как услышала новости об аварии жены этого терапевта, стала вести себя странно. Возвращалась поздно, иногда насквозь мокрая. Говорила, что терапевт — единственный, кто ее понимает.

Людмила слушала, и от каждого слова старика ей становилось труднее дышать. Мария. Ее дочь, украденная при рождении, выросшая в чужой семье с вечным чувством неприкаянности. И Вадим, человек, убивший одну ее дочь, теперь манипулировал другой, превращая ее в инструмент для уничтожения матери, которую она никогда не знала.

— Вы знаете, где она сейчас живет? – спросила Людмила.

— Снимает комнату где-то в Днепре, в районе «Южного». — Максим Андреевич покачал головой, и в этом движении была усталость человека, который давно перестал бороться. — После смерти Ангелины мы с ней почти не общаемся. Она меня винит, что мы ей всю жизнь врали. А мы не врали, мы просто не знали всей правды. Думали, что спасаем ребенка от детдома, а оказалось… — Он не договорил, только махнул рукой и отвернулся к окну, за которым качались голые ветки тополя.

— Спасибо вам, – сказала Людмила, поднимаясь. – За то, что рассказали.

— Вы ее найдете? — Он посмотрел на нее с какой-то робкой надеждой. — Может, если она узнает правду от вас… может, тогда она перестанет ненавидеть всех нас.

Той же ночью, раньше обычного, около одиннадцати, когда Людмила еще не легла, а сидела на кухне, перебирая в руках старые фотографии Насти и пытаясь найти в них сходство с женщиной на видеозаписи, телефон зазвонил. Она вздрогнула, хотя ждала этого звонка, и сняла трубку на втором гудке. Голос в трубке звучал совсем не так, как раньше. Не отстраненно, не потусторонне, а надломленно и по-человечески устало.

— Мама, я устала, – сказала женщина, и в этом простом слове «мама» было столько боли, что у Людмилы защемило в груди. — Он заставляет меня приходить к тебе, звонить, пугать. Он говорит, что сказать, учит фразы наизусть, заставляет повторять по десять раз, пока не зазвучит правильно. Говорит, что ты заслуживаешь страдать, потому что ты меня бросила.

— Кто он? — Людмила стиснула трубку, хотя уже знала ответ. Знала его с того момента, как прочитала письмо Насти в «Анне Карениной».

— Тот, кто всегда при параде. Тот, кто говорит красиво, а делает страшно. Тот, кто убедил меня, что я должна тебя ненавидеть.

— Послушай меня внимательно, – Людмила говорила медленно и четко, как говорила когда-то с учениками, которые боялись выйти к доске и путались в простых вещах от страха. — Я не бросала тебя. Никогда. Мне сказали, что родилась одна девочка. Одна, понимаешь? Я не знала, что вас было двое. Тебя украли и продали, как вещь. Я искала бы тебя всю жизнь, если бы знала, что ты существуешь.

Долгая пауза повисла в трубке. Только потрескивание на линии и далекое, едва слышное дыхание.

— Откуда мне знать, что ты не врешь? – голос дрогнул. — Он тоже говорил красиво. Говорил, что понимает меня, что хочет помочь найти правду.

— Приезжай ко мне, – сказала Людмила. — Посмотри мне в глаза и реши сама, вру я или нет. Я покажу тебе документы из роддома, покажу исправленную цифру в журнале. Ты взрослая женщина, ты сама поймешь.

Снова молчание, а потом всхлип, который женщина попыталась сдержать, но не смогла.

— Ты готова помочь мне разоблачить его? – спросила Людмила.

— Я боюсь, мама, – голос дрогнул, и в нем зазвенели слезы, которые она больше не пыталась скрывать. — Он страшный человек. Он говорит тихо, никогда не кричит. Но от его слов хочется исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Но я устала плясать под его дудку. Достал уже из меня куклу делать.

После разговора Людмила достала старый кнопочный телефон, который держала для экстренных случаев, и набрала сообщение Вадиму. Пальцы не слушались, приходилось нажимать каждую кнопку по несколько раз, исправляя ошибки.