Цена глупой шутки: блестящий ответ женщины, чью дочь попытались обидеть на празднике

Отдельным эпизодом шло дело о хулиганстве. Трое парней — Игорь Курочкин, Виктор Сомов и Алексей Дроздов — были привлечены по статье «Злостное хулиганство». Им было по семнадцать, судили их отдельно, но связь с основным делом была очевидна.

Виктор на допросе плакал и говорил, что это была шутка, просто шутка, они не хотели ничего плохого. Алексей молчал и смотрел в пол. А Игорь пытался держаться, но когда следователь зачитал показания одноклассников о десяти годах травли, он побледнел и попросил воды.

Приговор Курочкину-старшему: семь лет лишения свободы, конфискация имущества. Зал выдохнул, жена Курочкина заплакала, сам он сидел неподвижно, опустив голову. Троице дали по два года условно, с испытательным сроком.

Судимость. Это означало «прощай, институт», «прощай, карьера», «прощай, светлое будущее», которое их папы так старательно выстраивали. После суда ко мне подошла мать, обняла крепко, по-настоящему.

Она сказала: «Вот теперь всё, Валечка. Теперь можно жить». Недавно я ехала в поезде из Харькова в Киев.

Обычный плацкарт, стук колес, чай в подстаканниках. Соседка по купе, немолодая женщина с усталым лицом, спросила, чем я занимаюсь. Я ответила, что работаю следователем в прокуратуре.

Она удивилась: «Серьезная профессия для женщины». Я улыбнулась: «У меня хороший учитель был. Самый лучший».

Да, я стала следователем. Как мать. Поступила на юрфак Харьковского университета осенью семьдесят девятого, через три месяца после того выпускного.

Анна Сергеевна написала мне такую характеристику, что приемная комиссия перечитала её дважды. А олимпиаду по литературе я все-таки выиграла еще весной, перед выпускным. Городскую, потом областную.

Анна Сергеевна отправила мою работу в обход директора напрямую в комиссию. Это тоже помогло при поступлении. Харьков принял меня как родного человека.

Я шла по проспекту в первый день и плакала от счастья. Никто здесь не знал, что я дочь уборщицы. Никто не прятал мой портфель и не писал на парте гадости.

Я была просто студенткой. Одной из тысяч. Свободной.

Мать осталась в нашем городе, но уже не уборщицей. После суда её восстановили в должности. Не сразу, не без борьбы.

Новый прокурор города, назначенный из области, вызвал её на разговор. Прочитал её дело, покачал головой и сказал: «Нина Васильевна, мне такие люди нужны. Возвращайтесь».

Она вернулась. В сорок два года снова надела форму следователя. Коллеги смотрели на нее с опаской и уважением.

Женщина, которая десять лет мыла полы и параллельно вела расследование, — это вам не рядовой сотрудник. Это машина. Мать проработала до пенсии.

Вышла в пятьдесят пять с почетной грамотой и уважением всего города. Того самого города, который десять лет считал её никем. Она умерла в девяносто четвертом.

Тихо, во сне. Я приехала на похороны и не узнала город. На кладбище пришло полгорода.

Учителя из школы, соседи, бывшие коллеги из прокуратуры. Даже Зоя Ивановна, совсем старенькая, пришла с палочкой и стояла у могилы. Анна Сергеевна приехала из Харькова.

Мы стояли рядом, и она сказала: «Твоя мать была самым сильным человеком, которого я встречала в жизни». Я кивнула, не смогла говорить. Судьба тех троих сложилась по-разному.

Игорь Курочкин так и не получил высшего образования. С судимостью в институт не брали. Работал на стройке, потом грузчиком…