Как уверенный в себе миллиардер получил неожиданный ответ от простой певицы

— Если вы действительно готовы поддержать процесс, я беру творческую часть. Проценты от будущих гонораров мне не нужны на первом этапе. Мне интересен результат.

Они обсуждали детали почти час.

Элина сидела рядом и чувствовала себя фигурой, которую двое сильных игроков передвигают по доске. Отчасти это успокаивало: ей больше не нужно было выживать одной. Но отчасти пугало: контроль над ее жизнью снова переходил к другим людям.

Когда Виктор ушел, а они с Раяном остались одни, Элина наконец решилась сказать то, что давно крутилось в голове.

— Можно спросить?

— Конечно.

Раян сел на диван и посмотрел на нее внимательно.

— Почему ты все это делаешь? Только не говори опять про талант и искусство. Я не настолько наивна. Люди вроде тебя редко действуют без причины. Всегда есть выгода, интерес, расчет.

Раян усмехнулся.

— Жестко.

— Честно.

— И справедливо.

Он поднялся, прошелся по студии. Сегодня на нем не было торжественной одежды или строгого костюма. Простые темные брюки, светлая рубашка, закатанные рукава. Так он выглядел моложе и ближе, почти обычным человеком, если забыть, что одним звонком он мог изменить чью-то карьеру.

— Хочешь честный ответ?

— Да.

Он остановился у окна.

— Потому что я одинок.

Элина не сразу поняла, что он сказал.

— Одинок?

— Не только в романтическом смысле. Хотя и в нем тоже. Глубже.

Он говорил спокойно, без попытки вызвать жалость.

— Я родился в мире, где почти все решали за меня до того, как я успевал захотеть. Деньги, имя, обязанности, связи. Все, что я говорю, люди воспринимают как приказ. Все, что я покупаю, становится моим. Все, кто рядом, либо чего-то боятся, либо чего-то ждут.

Он повернулся к ней.

— А потом появилась ты. Женщина, которая отказалась от пяти миллионов, потому что достоинство оказалось важнее денег. Которая работала официанткой, хотя могла бы ненавидеть весь мир за то, что с ней сделали. Которая, оказавшись загнанной в угол, не стала умолять и не убежала. Она села за рояль и спела так, что весь зал забыл, как дышать.

Элина молчала.

— Ты интересна мне, Элина. Не как проект. Не как вложение. Как человек. Впервые за много лет рядом со мной оказался кто-то, кто не пытается угодить, не просит, не льстит и не смотрит на меня как на кошелек с голосом.

Он сделал шаг ближе.

— Это редкость.

В его словах была такая открытость, что Элина растерялась. Она ожидала расчета, скрытой сделки, условия, которое всплывет позже. А услышала уязвимость — от человека, который казался почти неприступным.

— Я не пытаюсь купить тебя, — добавил Раян, словно прочитал ее мысли. — И не пытаюсь превратить помощь в повод для чего-то большего. Мне нужна честность. Дружба. Партнерство, если хочешь. Возможно, звучит странно из уст человека вроде меня.

— Нет, — медленно сказала Элина. — Не странно. Просто неожиданно.

— Тогда давай договоримся. Я помогаю тебе вернуться, потому что верю в твой талант. И потому что рядом с тобой моя собственная жизнь кажется менее пустой. Ты принимаешь помощь, потому что она тебе нужна, а не потому что обязана мне чем-то. Без игры. Без фальши.

Элина задумалась.

Предложение было непривычным. Слишком прямым. Но именно в этой прямоте было что-то спасительное.

— Хорошо, — сказала она. — Попробуем.

Раян улыбнулся. На этот раз в его улыбке не было ни опасности, ни превосходства.

— Тогда как друг скажу: следующие месяцы будут тяжелыми. Виктор — гений, но он безжалостен. Он выжмет из тебя все, что сможет.

— Я готова.

И впервые за три года Элина действительно почувствовала, что говорит правду.

Три месяца подготовки оказались почти невыносимыми.

Виктор Сальери не преувеличивал. Он был тираном студии. Каждый день начинался с упражнений на дыхание, растяжки, распевок, затем шли партии, работа с текстом, фразировка, репетиции с аккомпаниатором. Он слышал каждую неточность. Замечал каждую секунду усталости. Не позволял ей жалеть себя.

— Снова! — резко говорил он, когда Элина сбивалась на сложном пассаже. — У вас голос, который нельзя тратить на приблизительность. Снова!

И она начинала сначала.

Потом еще раз.

И еще.

До тех пор, пока не получалось так, как должно.

Иногда после репетиций она возвращалась домой почти без сил. Горло болело, спина ныла, голова гудела от замечаний Виктора. Но вместе с усталостью приходило странное чувство: она снова строила себя. Не прежнюю — той уже не существовало. Новую. Сломанную, собранную, более честную.

Раян на репетиции не приходил. Виктор сразу запретил посторонних в студии, и Раян, к удивлению Элины, не стал спорить. Но он звонил почти каждый вечер.

Не с расспросами, не с контролем. Просто узнать, как она.

Иногда приезжал после особенно тяжелых дней. Привозил ужин, садился с ней на террасе, и они часами смотрели на воду, разговаривая обо всем, кроме контрактов и возвращения.

О музыке. О детстве. О страхе. О том, как трудно быть человеком, если все вокруг видят в тебе роль.

Раян рассказывал о себе не ту версию, которую знали журналы и деловые сайты. Не наследника, не инвестора, не человека с идеальной биографией. Он говорил о давлении семьи, о постоянной необходимости соответствовать, о людях, которые с детства учили его не показывать слабость.

— Иногда я завидую обычным людям, — признался он однажды.

Элина усмехнулась.

— Обычным людям обычно завидовать нечему.

— Ошибаешься. Они могут ошибаться, и об этом не узнает половина мира. Могут пойти на свидание и не думать, интересуются ими или их счетами. Могут устать и просто сказать, что устали.

— А ты не можешь?