Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— И понял, что это глупо. Победил — все равно плохо. Проиграл — еще хуже.

— А если на тебя нападают?

— Тогда защищайся. Но только тогда.

Катя слушала их разговор из кухни, улыбаясь. Потом сказала:

— Ты хороший отец.

— Стараюсь.

— У тебя получается.

Он не был уверен. Отцовство пришло к нему поздно, в тридцать девять, когда Анечка впервые назвала его папой. До этого он не думал о детях; карьера занимала все время и все мысли. Теперь карьера отошла на второй план, а дети — на первый. И это было правильно.

Анечка росла умницей, школа давалась ей легко, учителя хвалили, одноклассники уважали. Она унаследовала от матери упрямство и от Андрея (как он любил думать) чувство справедливости.

— Папа, а почему Мишка Соловьев обижает Лену из параллельного?

— Не знаю. Почему?

— Потому что она бедная. У нее папа пьет, а мама одна работает. И одежда у нее старая.

— И что ты сделала?

Анечка пожала плечами:

— Сказала Мишке, что он дурак. И что если еще раз ее тронет, я его побью.

— Ты же девочка.

— И что? Девочки не могут бить?

Андрей посмотрел на дочь, на эту девятилетнюю девочку с серьезными глазами и упрямым подбородком, и почувствовал гордость. Неправильную, наверное, с точки зрения педагогики. Но настоящую.

— Могут, — сказал он. — Но лучше словами.

— Я попробовала словами. Он не понял.

— Тогда молодец.

Катя потом ругала его за это «молодец», говорила, что нельзя поощрять насилие. Он соглашался, кивал, обещал поговорить с дочерью еще раз. Но в глубине души знал: Анечка поступила правильно. Иногда единственный способ остановить хулигана — показать, что ты не боишься.

Зима в тот год выдалась суровой. Морозы под тридцать, метели, заносы на дорогах. Выезды в дальние деревни стали подвигом: машина буксовала, оборудование замерзало, пациенты не могли добраться до пункта сбора.

— Надо что-то менять, — сказал Костя на планерке. — Так мы половину людей теряем.

— Предложения?

— Вертолет. Или хотя бы снегоход.

— Вертолет — это утопия. А снегоход…

Андрей задумался. Снегоход был реальностью — не самой дешевой, но достижимой. Если договориться с министерством, выбить дополнительное финансирование. Он позвонил Харитонову в тот же день. Объяснил ситуацию, привел цифры: сколько пациентов не получили помощь из-за погодных условий, сколько вызовов сорвалось, какие риски.

— Понимаю, — сказал Харитонов. — Но бюджет на этот год уже распределен.

— А на следующий?

— На следующий посмотрим. Составьте заявку, я постараюсь протолкнуть.

Заявку Андрей писал три вечера, сидя за кухонным столом, пока Катя проверяла тетради детей. Цифры, обоснования, графики — бюрократия, которую он ненавидел, но без которой ничего не работало.

— Ты устал, — сказала Катя, глядя на его осунувшееся лицо.

— Нормально.

— Нет, ненормально. Ты работаешь по шестнадцать часов. Так нельзя.

— Можно.

— Пока молодой. Тебе сорок четыре.

— Это новые тридцать.

Она не засмеялась, как обычно смеялась его шуткам. Просто смотрела серьезно, с беспокойством.

— Андрей, я боюсь за тебя. Ты горишь на работе. Так можно сгореть совсем.

— Не сгорю.

— Откуда ты знаешь?

Он отложил бумаги, повернулся к ней.

— Потому что у меня есть ты. И дети. И этот дом. Я не сгорю, пока у меня есть куда возвращаться.

Она обняла его — крепко, молча, и он почувствовал, как отпускает напряжение. Она была его якорем, его тихой гаванью. Без нее — да, он бы, наверное, сгорел. Но с ней — нет.

Снегоход они получили к следующей зиме. Не один — два, на оба направления. И еще портативный обогреватель для оборудования, новые теплые костюмы для команды, спутниковый телефон на случай, если обычная связь откажет.

— Бюрократия иногда работает, — сказал Костя, разглядывая новенькую технику.

— Иногда. Если правильно оформить бумаги. Вы волшебник, Андрей Сергеевич.

— Я зануда. Это эффективнее.

Первый выезд на снегоходе запомнился надолго. Деревня Глухово, двадцать километров от ближайшей дороги, семь жителей, все старики, все с хроническими болезнями. Раньше туда добирались только летом, когда подсыхала грунтовка. Теперь добрались в январе, в потьмах, в метели.

Бабка Матрена, восемьдесят три года, диабет, незаживающая язва на ноге, смотрела на них как на пришельцев.

— Вы откуда? — спрашивала она, пока Людмила Ивановна обрабатывала рану.

— Из Медовки. Мобильная бригада.

— Это которая по деревням ездит?

— Она самая.

— А я думала, брешут. Мол, доктора теперь сами приезжают. Не бывает такого.

— Бывает, — сказал Андрей. — Теперь бывает.

Матрена заплакала — тихо, беззвучно, вытирая слезы сморщенной ладонью.

— Спасибо вам. Спасибо, родные. Я уж думала, помру тут одна, никто не узнает.

— Не помрете. Мы теперь будем приезжать регулярно. Раз в месяц минимум.

— Правда?

— Правда.

Они сдержали обещание. Глухово стало одной из точек маршрута — маленькая деревня на краю области, где осталось семь человек, потом шесть, потом пять. Старики умирали — не от болезней, которые Андрей научился контролировать, а просто от времени. Но умирали они не одни, не забытые. Это было важно.

Весна принесла перемены. Харитонов позвонил в марте, голос был необычно торжественный.

— Андрей Сергеевич, у меня предложение. Серьезное…