Мажор нанял девушку с обочины на роль фиктивной невесты. Сюрприз, который ждал его на ужине
За три часа до того, как Геннадий Северин поставил бокал и подумал «вот как», Вера Климова сидела на кухне своей съёмной квартиры и смотрела на визитку. Сорок два квадратных метра располагались на пятом этаже дома, который строили торопливо и без особой любви к деталям. Стены были тонкими, трубы по ночам разговаривали, а батарея в детской грела через раз.
Вера давно перестала обращать на это внимание, как перестают замечать привычный уличный шум. Главное, что за два года она успела обжить это место и точно знала, где лежит каждая вещь. Рисунок Сони висел на холодильнике, прижатый магнитом в форме кота.
На полке над диваном теснились книги: искусствоведение, история реставрации, детские энциклопедии о животных. На подоконнике цвела герань, которую Вера исправно поливала по средам и пятницам. Соня уже спала.
Тётя Рая, соседка с четвёртого этажа, заглянула в семь вечера без звонка. Просто пришла, принесла с собой вязание и привычно устроилась в кресле детской комнаты. Раиса Петровна никогда не задавала лишних вопросов.
И это было одним из тех качеств, за которые Вера испытывала к ней искреннюю благодарность. Убедившись, что Соня уснула, соседка вышла на кухню и коротко бросила: «Иди уже». Всё.
Вера пила чай, глядя на визитку: «Максим Северин» и номер телефона. Больше ничего, никаких должностей и корпоративных логотипов. Информацию она нашла в интернете за семь минут.
Строительный холдинг, сеть элитной недвижимости, пара интервью в деловых изданиях и фотография с какой-то профильной конференции. Высокий мужчина в тёмном костюме смотрел немного в сторону от объектива. Такой вид бывает у людей, которые не любят позировать, но умеют это терпеть.
Она выключила экран смартфона. Странное предложение, даже хуже, чем странное. Предложение, в котором крылось сразу несколько скрытых слоёв.
Верхний — банальная компенсация, неловкость и попытка быстро замять инцидент. Средний касался ужина с родителями: того, что он уже третий год ходит один, и тяжёлых взглядов его матери. И был ещё один слой, самый неудобный.
Работа. Настоящая, по профилю, реставрация. Вера напряжённо обдумывала именно этот третий слой.
Целых два года она безрезультатно рассылала резюме в частные галереи, мастерские и фонды по сохранению культурного наследия. Ей отвечали крайне редко. И если отвечали, то либо ссылались на маленького ребёнка и частые командировки, либо предлагали зарплату, не покрывающую даже аренду.
Работа дворника давала стабильные двадцать две тысячи, свежий воздух и избавляла от необходимости просить. Она согласилась на это место как на временное, но оно незаметно стало постоянным. Так часто случается с вещами, которые не планируешь всерьёз.
Реставратор, культурный центр. Вера поднялась, опустила чашку в раковину и подошла к платяному шкафу. Платье было бережно завёрнуто в белую ткань.
Она хранила его так не из сентиментальности, а потому, что благородный бархат боится пыли и заломов. Тёмно-зелёный цвет в правильном освещении казался изумрудным, а в тени выглядел почти чёрным. Она купила этот отрез три года назад на распродаже в центральном районе.
Тогда она ещё наивно верила, что сможет изредка позволять себе маленькие радости. Она потратила на ткань деньги, которые следовало бы отложить, но ни разу об этом не пожалела. Кроила и шила наряд сама, тратя на это вечера на протяжении двух недель, пока Соня спала.
Получился строгий и простой крой: закрытый воротник, длина до колена, рукава в три четверти. Никаких украшений, которые ей всё равно было бы некуда надеть. Вера надевала это платье лишь единожды — на выставку реставрационных работ, куда позвали в том числе уволенных сотрудников.
Это было горькое и тяжёлое мероприятие. На стенах висели работы, среди которых находились и её восстановленные холсты. Она стояла напротив старинной картины семнадцатого века и думала о том, что её руки вернули эту красоту к жизни, а теперь они метут грязные тротуары.
Затем она выпила два бокала белого вина, обменялась дежурными фразами с бывшими коллегами, вернулась домой и не проронила ни слезинки. Просто молча сняла платье, аккуратно завернула его в белую ткань и повесила в дальний угол шкафа. Сейчас Вера развернула сверток и слегка встряхнула ткань.
Бархат лёг идеально: никаких пятен, потёртостей или деформаций. Она повесила наряд на дверцу и долго смотрела на него. Не с нежностью, а с тем отстранённым профессиональным взглядом, которым оценивают объект перед сложной работой.
Потом сняла с вешалки и надела. В шкафу имелось узкое зеркало, встроенное прямо в дверцу. Она разглядывала себя около десяти секунд.
Три года ношения бесформенной спецовки делают своё дело. Ты привыкаешь видеть себя в грубой куртке и надвинутой шапке, с метлой в огрубевших руках, со следами въевшейся усталости. Ты постепенно перестаёшь оценивать себя в категориях внешней привлекательности.
Твои мысли заняты тем, как ты справляешься с работой, что ела Соня и не простудилась ли она. Внешность становится чем-то вроде старой вещи, которая опустилась на самое дно ящика и лежит там за ненадобностью. Платье заставило об этом вспомнить.
Вера повернулась в профиль, затем обратно и просто остановилась, глядя прямо перед собой. Что именно она там увидела, объяснять не требуется. Достаточно того, что произойдёт в ресторане через три часа, если судить по лицам людей, не ожидавших её появления.
Она отправилась в ванную, чтобы уложить волосы. Соня проснулась самостоятельно. Такое случалось, когда её безотказный детский радар фиксировал в квартире нестандартную обстановку.
Девочка появилась на пороге ванной в пижаме с зайцами, сонно щурясь от яркого света. Она окинула взглядом мать, полотенце на её плечах, расческу и отражение в зеркале. «Ты куда-то идёшь?» — спросила Соня.
«Иду», — подтвердила Вера. «И ты идёшь вместе со мной». Соня восприняла новость с абсолютным флегматизмом человека, не видящего смысла задавать вопросы до сбора базовой информации.
«Куда?» «На ужин, в ресторан». «Мы же ели уже».
«Это другой ужин, там будут люди, с которыми мне нужно познакомиться». Соня тяжело оперлась о дверной косяк. Она посмотрела на мать предельно серьёзно.
«Какие люди?» Вера на секунду задумалась, как объяснить пятилетнему ребёнку обстоятельства, в которых она сама ещё до конца не разобралась. «Помнишь, я сегодня упала на улице во время работы?»
«Помню, тётя Рая сказала, что ты ударила колено». «Да, меня случайно задела машина. Водитель — дядя, которого я раньше не знала».
«Он виноват, признал это, вызвал скорую, а потом предложил мне профильную работу и пригласил на семейный ужин. Это довольно необычная ситуация, но я решила, что стоит попытаться». Соня молча переваривала услышанное.
Её губы плотно сжались, что всегда служило верным признаком интенсивного мыслительного процесса. «Он тебя сильно ударил?» «Нет, не сильно, пострадало только колено».
«Он извинился?» «Да, причём сразу». Соня медленно кивнула, уподобляясь судье, выносящему взвешенный вердикт.
«Тогда ладно», — постановила она. «Мне надо надеть платье с воротником?» «Обязательно».
«Белое?» «Да, белое». Соня удалилась в комнату одеваться с той же непреклонной деловитостью, с которой привыкла принимать любые решения.
Вера смотрела ей вслед и ловила себя на мысли, что никогда не перестанет поражаться этому маленькому человеку. Дочери исполнилось пять лет. Откуда взялся этот рыжий цвет волос — загадка, ведь ни у Веры, ни у Антона в обозримой родне рыжих не водилось.
Густые медно-золотые волосы всегда лежали в лёгком художественном беспорядке. Глаза были серыми, цепкими и очень внимательными. Соня говорила мало, но била своими фразами точно в цель.
Она обладала специфическим талантом формулировать вопросы, от которых взрослые мгновенно замолкали. Делала она это не из вредности, а просто искренне не понимала, почему взрослые так много говорят о пустяках и игнорируют суть. Вера иногда ловила себя на мысли: если бы Антон увидел эту девочку хоть мельком, он бы сразу осознал масштаб своей потери.
Но она быстро отгоняла эти мысли, понимая, что размышления о бывшем муже — пустая трата энергии. Они вышли из дома в половине десятого вечера. Вера накинула поверх платья тёмное, почти доходящее до колен пальто, которое выглядело вполне прилично.
Соня деловито перекинула через плечо ремешок своей маленькой сумочки, решив оставить руки свободными. Всю дорогу они ехали молча. Соня изучала проплывающие за окном пейзажи, а Вера анализировала правильность своих действий.
Ситуация была откровенно странной, и она прекрасно это осознавала. Явиться на торжественный семейный ужин к человеку, которого ты знаешь от силы полтора часа. Предстать перед его родителями, совершенно не ожидающими появления загадочной «знакомой», да ещё и в компании пятилетнего ребёнка.
Это было неловко, асимметрично и таило в себе гигантский потенциал для самых неприятных социальных конфузов. Но она всё равно ехала. Потому что работа реставратора — это не эфемерная мечта, а вполне конкретная цель.
Это шанс получить нормальную должность, официальную запись в трудовой книжке и возможность забыть о подъёмах в пять утра ради махания метлой. Реальность этой перспективы перевешивала любую неловкость. Была и ещё одна причина, которую она осмелилась признать лишь глубоко внутри себя.
Тот человек на заснеженном тротуаре смотрел на неё совершенно иначе. В его взгляде отсутствовала привычная смесь дежурного чувства вины и снисхождения, свойственная людям, причинившим кому-то физический дискомфорт. Он смотрел на неё просто и прямо.
Смотрел как на личность, с которой в этот момент происходит что-то неожиданное и по-настоящему важное. С ней такого не случалось уже очень давно. Вера отвернулась и тоже посмотрела в окно.
«Мама», — подала голос Соня. «Да, малыш». «Там будет вкусная еда?»
