«Эта развалюха никому не нужна»: роковая ошибка наследников
Виктора хоронили в конце октября, в тот самый день, когда холод уже не казался просто погодой. Он будто становился неотъемлемой частью всего, что происходило вокруг. Возле кладбищенской ограды ветер гнал по мокрой дорожке темные листья.
Они липли к обуви так, будто не хотели отпускать живых с тем же упрямством, с каким земля не хотела принимать мертвых. Тамара стояла у гроба очень долго. Дольше, чем это было объективно нужно или вообще принято в подобных ситуациях.
Люди подходили к вдове, что-то тихо произносили, бережно сжимали её пальцы и тяжело вздыхали. Она молча кивала, вежливо благодарила и смотрела на лица, но почти никого не видела перед собой. Ей казалось, что весь этот мрачный день проходит словно за толстым стеклом.
Чужие голоса звучали совсем рядом, но их истинный смысл так и не доходил до сознания. Лишь неподвижное лицо мужа, плавящийся воск свечей и этот сырой осенний воздух казались по-настоящему реальными. В какой-то момент, глядя на темное дерево крышки, она вдруг вспомнила не покойного Виктора, а своего отца.
Это старое воспоминание пришло удивительно странно, не к месту и почти грубо. Симеона она увидела перед собой так ясно, будто он стоял не в чертогах памяти, а прямо здесь, у ограды. Сутулый, нелюдимый, в поношенном пальто, со своей извечной привычкой смотреть куда-то мимо окружающих.
Так же он обычно сидел за столом в загородном доме и время от времени бросал взгляд в окно. Он всегда смотрел именно туда, где за просторным двором возвышался старый деревянный сарай. Тамара еще маленькой девочкой стала замечать эту маниакальную сосредоточенность родителя.
Тогда ей казалось, что отец — просто упрямый человек, которому гораздо легче смотреть на доски, чем в глаза родной дочери. Она на секунду моргнула, и наваждение бесследно пропало. Перед ней снова оказались скорбящие люди, венки и перекопанная черная земля.
После похорон шумный город словно даже не заметил её глубокого горя. Машины продолжали ехать, автобусы приходили строго по расписанию, а прохожие суетливо несли покупки из магазинов. Только в квартире, где супруги прожили столько долгих лет, всё изменилось практически мгновенно.
Из этих привычных комнат будто ушло нечто самое главное, оставив после себя лишь глухое ожидание. Тамара всё еще физически находилась в этих стенах, но уже не чувствовала себя полноправной хозяйкой. Через несколько дней Кирилл позвонил матери и произнес спокойным, подчеркнуто деловым голосом нужные слова.
«Мам, нам надо всё подробно обсудить. По-хорошему, чтобы потом не возникло никакой путаницы», — сказал сын. Будто речь шла не о разбитой жизни после смерти мужа, а о чем-то сугубо хозяйственном и давно назревшем.
Тамара послушно пришла к нему тем же вечером. Ирину она заметила за столом сразу же, едва переступив порог комнаты. Дочь сидела с большой папкой, аккуратно разложив перед собой различные бумаги, а Кирилл держал наготове открытый блокнот.
Светлана принесла свежезаваренный чай, но поставила чашку перед свекровью крайне отстраненно. Это выглядело скорее как обязательная часть светского приличия, а не как проявление искренней заботы. Сначала все родственники говорили с вдовой очень мягко, даже слишком мягко для подобных бесед.
Кирилл напомнил, что при первых серьезных проблемах с сердцем отцу посоветовали заранее оформить часть квартиры на сына. Он произнес это ровным тоном человека, который выверил каждую интонацию, чтобы избежать бумажной волокиты в будущем. «Ты же сама прекрасно всё помнишь, мам», — уверенно резюмировал наследник.
Однако Тамара в тот момент помнила совершенно другое…
