Муж потребовал, чтобы Кира ушла из дома, но её вчерашний визит в банк изменил все его планы
Контора Павла Андреевича располагалась на втором этаже старого здания, рядом с библиотекой.
Лестница со скрипучими ступенями, простая деревянная дверь, маленькая табличка. Внутри было тесно, по-домашнему. Книжные полки от пола до потолка, потертые папки, чайник с заваркой на подоконнике и большой зеленый фикус, листья которого были аккуратно протёрты влажной тряпкой.
Чувствовалось, что за этим фикусом ухаживают. Павел Андреевич оказался мужчиной лет шестидесяти. Седоватый, в простом сером свитере.
У него были усталые глаза, те самые, какие бывают у людей, которые слишком много раз видели, как родные предают родных. Он не вскочил навстречу клиентке, не стал заискивать, не начал с разговоров о погоде. Просто кивнул на стул напротив: «Садитесь. Чаю налить?» — «Если можно», — тихо сказала Оксана. Он налил ей чай в простую белую чашку. Поставил рядом блюдце с двумя сушками.
И только тогда сказал: «Рассказывайте». Оксана рассказала. Без рыданий.
Без долгих отступлений в молодость, когда они с Богданом были другими. Она говорила сухо: что услышала, что увидела, что сделала в банке. Положила перед адвокатом папку.
Павел Андреевич надел очки и стал смотреть бумаги. Медленно. Внимательно.
Иногда что-то помечал карандашом на отдельном листе. Иногда хмыкал тихо, не комментируя. Когда он дочитал, то снял очки, потёр переносицу и посмотрел на Оксану прямо.
«Оксана Сергеевна, — сказал он, — я вам обещать золотые горы не буду. Не люблю этого. Но скажу вот что. Вы сегодня сделали то, что многие женщины не делают никогда. Вы посмотрели правде в глаза и не побежали оправдывать мужа. Это половина дела».
«А вторая половина?» — тихо спросила она. «Вторая половина — не сорваться. Сегодня вы вернетесь домой. И, скорее всего, очень скоро ваш муж позовет вас на серьезный разговор. Может, сегодня. Может, завтра. Он попробует поставить вас перед фактом. Поставит при детях. Так делают, когда хотят, чтобы человек растерялся и подписал не глядя».
Оксана медленно кивнула. Она уже знала, что так и будет. Она почти видела ту самую гостиную, тот самый верхний свет, тот самый пустой чемодан, которого еще не было у стены.
«Что мне делать?» — спросила она. «Ничего не подписывать, — спокойно сказал Павел Андреевич. — Пусть говорит. Пусть дети слышат. Пусть он сам разложит свои карты. Чем больше он скажет вслух, тем лучше. А когда начнет давить, позвоните мне. В любое время. Хоть ночью. Я отвечу». Он подвинул к ней свою визитку. Простую, без позолоты, без вензелей.
Черный шрифт на белом картоне. Оксана взяла ее аккуратно, двумя пальцами, и положила во внутренний карман сумки. «Павел Андреевич, — сказала она тихо, — спасибо вам. За то, что не сказали мне: „Потерпите ради семьи“». Он посмотрел на нее спокойно.
«Оксана Сергеевна, вашу семью уже разрушают. Не вы. Теперь надо защищаться. Это не месть. Это самосохранение». Она вышла из конторы на улицу.
Был серый, низкий день, пахло мокрым асфальтом и палыми листьями. Оксана шла домой пешком, не торопясь. Внутри у нее было непривычно тихо.
Не радостно, нет. Просто тихо. Как бывает после долгого, тяжелого разговора с самой собой, когда наконец принимаешь решение и больше не оборачиваешься.
Домой Оксана вернулась около пяти. Папку с банковскими бумагами она оставила в сумке, а саму сумку до вечера убрала в тумбочку под швейной машинкой, туда, куда Богдан не заглядывал лет десять.
Потом сварила борщ. Раскатала тесто для пирожков. Помыла полы в коридоре.
Делала все, что обычно делает по дому к вечеру, и за этими привычными движениями постепенно успокаивала руки, чтобы вечером они не выдали ее ничем. Богдан вернулся в восьмом часу. Прошел мимо нее в коридор, как-то слишком прямо.
Не спросил, что на ужин. Не снял ботинки сразу, как обычно. Сначала зашел в комнату.
Потом позвал детей. Потом ее. И вот теперь Оксана стояла у окна гостиной, держала в руке его подарочную ручку с золотым ободком и смотрела на мужа поверх нее…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
