Муж считал мою квартиру достаточной причиной отдать своё жильё сестре, но вскоре пожалел о своей уверенности

— Поднимайся, едь и возвращай мою вещь, — сказала я, не повышая голоса. — Сейчас. А если хочешь раздавать имущество, завтра я отвезу Мирославе твои зимние ботинки. Ей, наверное, тоже ходить тяжело. Пусть по дому в них тренируется.

Назар краснел, пыхтел, говорил о доброте, милосердии и какой-то особой женской мягкости, которую я, по его мнению, обязана была срочно в себе обнаружить. Но за отпаривателем всё-таки поехал. Потом была попытка забрать часть моей посуды, потому что у Мирославы, оказывается, не в чем варить суп. Затем на мой адрес внезапно оформили доставку огромных баулов с детскими вещами: сестра скупала их с рук по всему городу, а курьеры не хотели бесплатно поднимать тяжёлые мешки на верхний этаж старого дома без лифта.

Я каждый раз останавливала эти вылазки без истерик. Просто перекрывала доступ к тому, что было моим. Моя квартира не собиралась становиться складом, распределительным пунктом и местом временного хранения чужой беспомощности. Взрослая женщина имела право просить помощи, но не имела права распоряжаться моими вещами через моего мужа.

Назар обижался. Хлопал дверцами, уходил звонить в коридор, возвращался с лицом человека, которого не поняли в его высоком предназначении. А потом вдруг стал удивительно покладистым. Делал завтраки, называл меня хозяюшкой, не заводил разговоров о Мирославе и перестал тащить из квартиры всё, что плохо прикручено.

Вот только я слишком хорошо знала цену таким внезапным переменам. Если человеку несколько раз дали по рукам за мелкие попытки присвоить чужое, а он после этого улыбается и становится шёлковым, значит, что-то крупное уже давно унесено…