Разное

Настя не поверила огромной зарплате и решила проверить объявление лично, не подозревая, что главное условие скрывается за словами о сыне хозяйки

Storium · Читати українською:

Она выдохнула. Медленно, чтобы не было заметно.

— Я не умею просить прощения, — продолжил он. — Мать, наверное, сказала вам.

— Сказала.

— Это правда. Я пробовал позвонить три раза за эту неделю и каждый раз останавливался.

— Три раза?

— Три.

Он чуть опустил голову — не виновато, просто признавая факт.

— Я не знал, что говорить. Это первый раз за долгое время, когда я не знал.

Оля смотрела на него — на человека с закрытой, сложной жизнью, измотанного бесконечным стремлением к порядку. И думала, что 8 недель назад видела только жёсткость и педантизм.

А за ними было вот это. Человек, который 3 года выстраивал броню из правил и контроля, потому что однажды хаос разрушил всё, что он строил. И который 3 раза за неделю набирал её номер и не нажимал вызов.

— Войдёте? — спросил он.

— Зависит от условий.

— Каких условий?

— Если я возвращаюсь, то на других условиях.

Она смотрела на него ровно.

— Не потому, что деваться некуда, а потому, что хочу. Это разные вещи. Я хочу, чтобы вы понимали разницу.

Он чуть свёл брови. Это была его привычка, когда он не понимал, но не переспрашивал. Она тоже успела её запомнить.

Он смотрел на неё долго.

— Понимаю, — сказал он.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Я буду готовить и убирать. Это честно. Я за это получаю деньги. Но если я скажу, что книги по цвету красивее, это моё мнение, и оно имеет право существовать. Даже если вы не согласны.

Что-то изменилось в его лице медленно, как меняется освещение, когда облако уходит в сторону.

— Пролёт Д–З я не трогал, — сказал он.

— Я знаю. Лариса Петровна сказала, что вы не спите.

— Она не должна была этого говорить.

— Наверное. Но сказала.

Он молчал секунду.

— Это правда, — сказал он. — Не сплю.

Она кивнула.

— Войдёте? — повторил он.

Она посмотрела на дом за его плечом. Светлый камень, ровная дорожка, кусты вдоль неё — геометрически правильные, почти искусственные.

За месяц с лишним она выучила этот дом наизусть. Какая ступенька скрипит, где надо тянуть дверцу шкафа чуть вверх, чтобы она закрылась, в каком углу гостиной торшер даёт самый тёплый свет вечером.

— Войду, — сказала она.

Они прошли внутрь. В прихожей он взял её куртку, просто взял и повесил на вешалку, на свободный крючок рядом со своим пиджаком.

Она смотрела на это и думала, что такой маленький жест — куртка рядом с его пиджаком — почему-то говорил больше любых слов.

На кухонном столе стояла коробка. Белая, перевязанная бечёвкой.

Она остановилась.

— Это что?

— Торт, — сказал он. Голос совершенно ровный. — Три недели назад вы упомянули, что любите вишнёвый. Случайно. Я запомнил.

Она смотрела на коробку. Потом на него.

— Вы сказали, что не умеете просить прощения.

— Я сказал, что не умею. Не сказал, что не буду учиться.

Она смотрела на него, на это лицо, которое за 9 недель так и не научилась читать полностью и, наверное, не скоро научится. На закатанные рукава, на усталость около глаз, на то, как он стоит — прямо, без суеты, как человек, который принял решение и теперь просто ждёт.

— Чайник поставить? — спросила она.

— Поставьте, — сказал он.

Она прошла к плите. Наполнила чайник. Щёлкнула кнопкой.

За её спиной он сел за стол, на своё привычное место, и она слышала, как он развязывает бечёвку на коробке. В доме было тихо.

Но это была другая тишина, не та мёртвая, которую описывала Лариса Петровна. Живая. Та, в которой умещаются двое.

Чайник начал греться. На столе, под коробкой с тортом, она краем глаза заметила листок бумаги. Тот же почерк.

Чёткий, без завитков.

Она взяла его.

«Добро пожаловать домой».

Три слова. Она держала листок и смотрела на эти три слова, и думала, что он, наверное, написал их заранее. До того, как она приехала.

До того, как позвонила в домофон. Написал и ждал.

— Александр Игоревич, — сказала она.