Незваные гости пришли требовать чужое. Их уверенность испарилась, когда хозяин молча запер за ними дверь

Мишенька! Живой! Вернулся!

Она бросилась к нему — лёгкая, почти невесомая, как сухой лист. Михаил обнял её и сразу почувствовал, как остро торчат лопатки под старенькой кофтой. К горлу подкатила тяжёлая, горячая комковатая боль.

Восемь лет он держал этот момент в голове, как единственную нитку, что связывает с жизнью. И вот нитка не порвалась — он действительно стоял дома. Только радость почему-то горчила: мать постарела не на восемь лет, а будто на все двадцать.

Вечер прошёл в разговоре и редких паузах, когда слова уже не нужны. Михаил больше слушал, чем говорил. Анна Петровна суетилась у стола, выставляя нехитрый ужин: варёная картошка, солёные огурцы, хлеб да чай.

— Ты, сынок, не сердись, что пусто, — виновато говорила она, подливая кипятка. — Времена нынче такие…

— Пенсию задерживают? — спросил Михаил, ломая хлеб на две половины.

Анна Петровна опустила глаза и начала теребить край скатерти, словно пыталась спрятать под тканью всё, что болит. Она молчала слишком долго, и это молчание сказало больше любого ответа. Михаил нахмурился, уже чувствуя, куда повернёт разговор.

— Да нет, платят вроде вовремя, — наконец выдохнула мать. — Только у нас теперь… налог.

— Какой ещё налог? — голос Михаила стал жёстче. — Официальный?

— Да если бы… — мать тяжело вздохнула и перешла почти на шёпот, будто стены могли донести. — У нас теперь хозяин — Боров. Витька Кабанов, помнишь? Раньше в клубе драки заводил, мелочь у пацанов выбивал. А теперь поднялся, банду собрал и всех под себя подмял.

Она говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что кто-то войдёт и услышит. Мать рассказала, как он прижал фермеров, магазин и даже стариков. Выдумал «плату за охрану» и месяц за месяцем забирал своё, не стесняясь.

— Охрану от кого? — Михаил спросил ровно, но в голосе уже звенел холод.

— От него же самого, — горько усмехнулась Анна Петровна. — Кто не платит — у того то куры пропадут, то окна побьют, то ещё что похуже. У деда Матвея корову увели… он только ею и жил.

Михаил сжал кулак так, что костяшки побелели. Выходит, пока он сидел за то, что защитил человека, здесь на свободе расползлась плесень. И эта плесень не просто выросла — она стала правилом.

— Сколько берет?