Незваные гости пришли требовать чужое. Их уверенность испарилась, когда хозяин молча запер за ними дверь
— спросил он тихо.
— Половину пенсии, сынок. Каждый месяц пятого числа его люди объезжают дворы. Завтра как раз пятое…
— Завтра… значит, — Михаил поднялся и подошёл к окну, где уже густели сумерки. — Ладно, мама. Я дома. Ложись отдыхать.
Ночь вышла рваной и тревожной. Михаил лежал на старой пружинной кровати и слушал, как ветер воет в трубе. Привычки, заточенные службой и лагерем, не позволяли расслабиться: мозг считал риски, как счётчик.
Он знал этот тип людей. Шакалы, сильные только стаей — пока жертва боится и прячется. Но стоит кому-то поднять голову, как у шакалов начинается паника.
Утро началось не с петухов, а с рыка двигателя. К дому подкатил чёрный наглухо тонированный внедорожник, подняв столб пыли. Из машины высыпали трое: двое молодых крепышей в спортивных костюмах с пустыми глазами и жвачкой во рту, и третий — постарше, с золотой цепью на толстой шее и суетливым взглядом.
Это был не сам Боров, а мелкая шестерка — сборщик «платы». Михаил вышел на крыльцо в майке и армейских штанах, босиком, спокойный снаружи. Внутри же всё было сжато пружиной.
— Ну что, бабка, готова? — гаркнул старший, даже не посмотрев на Михаила. — Давай дань, времени нет.
Мать засуетилась в сенях, звякнула мелочь в узелке. Михаил одним движением остановил её, выставив руку поперёк.
— Спрячь, мам. Никто ничего не получит.
Он спустился с крыльца и встал перед ними. Те переглянулись и заржали, как будто увидели забаву.
— Опа, защитник нашёлся, — ухмыльнулся старший и сплюнул под ноги. — Ты кто такой, дядя? Жить надоело?
— Я сын, — спокойно ответил Михаил. — И я здесь живу. А вы тут лишние. Садитесь в свою тачку и уезжайте. И чтобы я вас больше в этой деревне не видел.
Смех оборвался так резко, будто его ножом срезали. Старший подошёл ближе, пытаясь нависнуть, но Михаил даже не качнулся. Он смотрел прямо и спокойно — так смотрят те, кто давно перестал пугаться громких слов.
— Слышь, мужик, ты, похоже, не понял. Это территория Борова. Тут каждый камень нам должен. А за борзость ты отдельно заплатишь. Зубами.
Один из «спортсменов» шагнул вперёд, выдёргивая биту из-за спины. Замах был резким, но для Михаила всё будто замедлилось. Он ушёл в сторону, перехватил руку, коротко ударил — и парень охнул, выронив биту, осев на колени, баюкая запястье.
Второй полез за ножом, но не успел. Михаил жёстко подсек ему ногу под колено, и тот сложился пополам, хватая воздух ртом. Старший отступил на шаг, лицо его стало серым — он явно не ждал, что «деревенский» так ответит.
— Ты… ты что творишь? Ты знаешь, на кого попёр? Боров тебя в землю вкатает!
— Передай своему Борову, — Михаил говорил тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень, — что лавочка закрыта. Ещё раз увижу вас у моего дома или у любого старика — разговаривать будем иначе. Проваливайте.
Он поднял биту и вогнал её в землю у ног сборщика. Тот дёрнулся, выругался сквозь зубы, подхватил стонущих подельников, и троица, ковыляя, потащилась к машине. Внедорожник рванул, едва не снеся забор.
Анна Петровна стояла на крыльце белая, как простыня. Её губы дрожали, и в глазах был ужас — не за себя, за сына.
— Миша, что теперь будет?
