Они давно старались забыть, что произошло тогда в подвале, пока спустя десять лет прошлое неожиданно не напомнило о себе

1998 год. Сосновые ветки царапали небо, пропуская сквозь себя робкие лучи восходящего солнца. Старик Петрович, грибник с сорокалетним стажем, брёл по лесной тропинке, опираясь на самодельную палку из орешника.

Утро выдалось росистое, прохладное. — Самое то для маслят, — думал он, вглядываясь слеповатыми глазами в подлесок. Он не сразу заметил её — тонкую фигурку в разорванном платье, распростёртую на траве у бетонного основания старого металлического столба.

Подойдя ближе, старик разглядел бледное лицо, запёкшуюся кровь в светлых волосах. — Господи помилуй, — прошептал он, крестясь. Тоненький, едва заметный пар от дыхания девушки был единственным признаком жизни.

Больничные стены давили на Оксану, словно земляной пласт на раздавленного червя. Белые халаты, капельницы, писк приборов, сочувственные взгляды медсестёр — всё вызывало тошноту, которая накатывала волной и отступала, чтобы вернуться с новой силой. «Сотрясение мозга, множественные ушибы, разрыв…» — доносились до неё обрывки медицинских терминов.

— Заявление писать будете? — сотрудник полиции, усатый мужчина с потным лбом, переминался с ноги на ногу у её кровати. — Такое дело, сами понимаете, надо ловить гадов. Оксана молчала, глядя в окно, где плескалась в голубой луже молодая листва тополя.

— Девочка моя, — тихо произнесла пожилая медсестра, когда сотрудник полиции ушёл, — ты должна рассказать, кто это с тобой сделал. — Никто, — глухо ответила Оксана. — Это я сама упала.

Позже она так и не смогла объяснить себе, почему промолчала. Страх? Да, наверное. Стыд? Ещё сильнее.

К этому добавлялось ощущение, что она сама виновата, впрочем, как и всегда. Она просто хотела забыть, вырезать из памяти ту ночь, как вырезают раковую опухоль из живого тела. Через месяц её снова затошнила.

Сначала Оксана списала это на последствия травмы, но, когда тошнота стала постоянной, а грудь налилась болезненной тяжестью, она всё поняла. Тело, которое она так старательно пыталась забыть, напомнило о себе. — Прервать беременность, — деловито констатировала гинеколог местной поликлиники, глядя на худенькую замученную девочку в застиранном платье.

— В твоём случае, учитывая обстоятельства, я напишу направление. Нет. Впервые за долгие недели Оксана ощутила, как внутри разгорается что-то похожее на решимость.

— Я оставлю ребёнка. — Дура ты, — устало выдохнула Валентина, когда дочь сообщила ей о своём решении. — От кого хоть понесла-то? Оксана не ответила.

Ей не хотелось объяснять матери то, чего та всё равно не поймёт. Ребёнок, растущий внутри, был единственным, что принадлежало ей. Не обществу с его жестокими правилами, не насильникам, сломавшим её жизнь, а только ей, Оксане.

И она сама решала его судьбу. — Нагуляла, как я, — Валентина криво усмехнулась, разливая по стаканам мутную самогонку. — Вся в мать.

В ту ночь Оксана пришла к решению, которое изменило всё. Она должна уехать. Из этого дома, из этого города…