Дочь продала дом матери, пока та восстанавливалась после операции, но у бабушки был свой план

Обеими руками держась за дверцу, бабушка понемногу устраивалась на сиденье моей машины. После операции на бедре ей было трудно даже сесть, хотя она старалась этого не показывать. Я помогла ей пристегнуться, устроила больничную сумку у неё на коленях. Но едва моя рука легла на ключ зажигания, бабушкины пальцы сомкнулись у меня на запястье. Хватка была прежняя: так она когда-то ловила меня за кражей варенья из кладовки.

— Ира, — прошептала она, — не вези меня домой, вези в банк.

a8008ad95545

Я так и застыла, не повернув ключа. Домой… Я считала, что мне известно то, чего бабушка пока не знает: дома у неё больше не было. За время её больницы родители успели его продать, торопливо, за полцены. Дедушка своими руками построил этот дом с крыльцом, вырастил сад, посадил у крыльца яблоньку в день моего рождения. А мама, стоя рядом с папой в больничном коридоре, даже голос не понизила:

— Она всё равно туда не вернётся.

Мы с бабушкой посмотрели друг на друга. Я ждала испуга, слёз, но глаза у неё озорно поблёскивали. Точно так же она смотрела по воскресеньям после обеда, раздавая карты в тысячу, когда уже знала, что ей достался марьяж.

— Знаю, дитя. Всё мне известно, — спокойно сказала она. — Поезжай.

Я завела машину. Час спустя маме доставили сообщение, а вскоре раздался её звонок. Она кричала так, что телефон пришлось держать подальше от уха. От случившегося наша семья потом ещё много месяцев не могла оправиться.

Я Ира, мне двадцать девять лет, и работаю я медсестрой в ортопедическом отделении городской больницы. Именно туда привезли мою бабушку с переломом бедра.

Евгении восемьдесят один год, росту в ней полтора метра в тапочках, зато характером она могла бы обеспечить целый кавалерийский полк. Сахарному заводу за городом бабушка отдала сорок лет — всё это время была главным бухгалтером. Директора приходили, через несколько лет уходили, а она оставалась. На заводе шутили, что без сахарной свёклы и Евгении производство не удержалось бы. При этом свёкла куда сговорчивее.

Бабушка никогда не ругалась, ни разу за всю жизнь. Она обходилась такими выражениями, что рядом с ними ругань казалась колыбельной. Сосед сдвинул забор на двадцать сантиметров — получил звание пройдохи, какого ещё поискать. Священник запаздывал к службе — становился нашим пастырем с ярмарочными часами. А стоило телевизионному краснобаю начать очередную речь, бабушка уже бормотала:

— Экий шельмец. Опять лапшу на уши вешает.

Вырастила меня, в сущности, она. Мама с папой были заняты всегда. Василий, мой отец, то торговал шинами оптом, то открывал автомойку, затем брался за магазин электронных сигарет. Было у него даже охранное агентство: весь штат состоял из одного охранника, то есть самого папы. Любое из этих предприятий прекращало существование не позднее чем через два года, поэтому слово «бизнес» я и тогда мысленно брала в кавычки.

Мама, Наталья, работала в районной администрации, но больше всего сил тратила на то, чтобы хоть какое-нибудь папино начинание заработало. Ничего не получалось, забот становилось только больше, а времени для меня у неё не оставалось. Поэтому выходные, каникулы, праздники — добрая половина моего детства — прошли за городом, у бабушки с дедушкой.

На их кухне, возле кафельной печи, неизменно что-нибудь булькало. За деревянным крыльцом начинался сад: двадцать три яблони, четыре груши, две сливы. Отдельно, совсем близко к крыльцу, росла скороспелка, которую дедушка посадил в день моего рождения.

— Твоя яблонька, Ирочка, — говорил Фёдор, усадив меня к себе на колени. — Вот и будете вместе расти. А когда-нибудь твои дети будут срывать с неё яблоки.

Он был железнодорожником, начальником станции в маленьком местечке. За сутки там проходило не больше четырёх поездов. Тихий, добрый дедушка с усами, как сапожная щётка, мог починить всё, что попадало ему в руки: велосипед, часы, радиоприёмник. Даже моё разбитое первой школьной любовью сердце ему оказалось по силам.

Бабушка называла его Федей, он её — «моя госпожа бухгалтер». За этими словами — пятьдесят два года.

Пять лет назад дедушка уснул в кресле на крыльце и уже не проснулся. На коленях у него осталась газета, на ногах лежал кот. Утром бабушка нашла его, села рядом. Целый час она держала мужа за руку, прежде чем кому-нибудь позвонить…