Они украли паспорт и сбежали, но забыли одну деталь: сюрприз, который я приготовил к их возвращению

— спросила судья.

Я встал.

— Ваша честь, я прошу не только признать сделку недействительной. Я прошу направить материалы дела в прокуратуру для возбуждения уголовного дела по факту покушения на мошенничество в особо крупном размере. Это не сын. Это преступник, который планировал мое физическое устранение путем создания невыносимых условий для жизни.

Роман вскочил.

— Папа, не надо! Папа, они меня убьют! — Он заплакал. Не так, как плачут раскаявшиеся люди, а так, как плачут трусы, загнанные в угол. — Папа, у меня долги. Они счетчик включили. Если я не отдам, они со мной расправятся. Папа, помоги. Забери заявление. Отдай им дом. Я потом заработаю. Я верну.

Я смотрел на него, на своего мальчика, которого я учил кататься на велосипеде, которому я лечил разбитые коленки, которого я любил больше жизни, и я ничего не чувствовал. Нерв умер. Некроз ткани завершился.

— Ты сделал свой выбор, Роман, — сказал я громко, чтобы слышал весь зал. — Ты выбрал деньги вместо отца. Теперь плати по счетам. А дом? Дом я тебе не отдам, потому что в нем живет память о твоей матери. И я не позволю тебе пропить эту память.

Судья ударила молотком.

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Решение было предсказуемым. Сделка признана ничтожной. Право собственности возвращено мне. Материалы переданы в следственные органы. Романа арестовали прямо в зале суда. Всплыли новые факты по хищению оружия. Один из стволов нашли у перекупщика, который сдал Романа. Когда конвой уводил его, он кричал:

— Будь ты проклят! Ты мне не отец!

Я вышел из здания суда на улицу. Была весна. Светило солнце. Почки на деревьях лопались, выпуская клейкие зеленые листочки. Жизнь продолжалась.

Ко мне подошла Кира. Она была бледна. Макияж потек.

— Анатолий Борисович, я… Я не знала. Он меня заставил. Я могу… Можно я поживу у вас? Мне некуда идти. Те люди… Они и меня ищут.

Я посмотрел на нее. На женщину, которая писала про меня гадости в интернете. Которая подзуживала мужа бросить меня в Турции.

— Нет, Кира.

— Но я же ношу вашего внука! — выкрикнула она последний козырь.

— Если это правда, — сказал я, открывая дверь такси, — то я надеюсь, что он никогда не узнает, кто его родители. А если он родится, подавайте на алименты. В тюрьме сейчас тоже платят зарплату. Шьют рукавицы.

Я сел в машину и назвал адрес. «Днепровская волна». Домой.

Вечером я сидел на веранде. Дмитрий Петрович жарил шашлык на соседнем участке. Вкусный дым плыл над забором. Мой дом стоял прочный, надежный, вымытый и вычищенный от чужого присутствия. Я вернул свои часы.

Полиция нашла их в ломбарде. Я надел их на руку, чувствуя привычную тяжесть. Тик-так. Тик-так. Время идет.

Я был один. У меня не было сына. У меня не было внуков. Но у меня была совесть. И у меня была честь. И я был жив. А для хирурга, который только что провел самую сложную операцию в своей жизни, ампутировав собственное сердце, чтобы выжить, это уже немало.