Они заблокировали дверь, не дав медсестре выйти. Одна деталь, заставившая их отступить

Он прекрасно понимал, что этот год неминуемо пролетит, и тогда он наконец-то выйдет на волю, чтобы вместе со своей Аленкой начать абсолютно новую, светлую жизнь. Девушка твердо пообещала ему, что уволится из мрачной тюремной больницы ровно в тот день, когда за ним закроются ворота колонии. Они планировали навсегда покинуть холодный Харьков и начать все с абсолютно чистого листа, на новом месте. Тем самым старый вор собирался поставить финальную, жирную точку в выполнении своего священного долга перед погибшим Дмитрием.

Наступило лето двадцать четвертого года, которое пролетело в колонии привычно и размеренно. Богдан все так же монотонно стачивал рукавицы в душном швейном цеху, скрупулезно соблюдал все пункты тюремного режима и избегал малейших конфликтов с администрацией. Год до долгожданной свободы — это совершенно обыденный срок для такого матерого зэка, как Коваль. Он продолжал отсчитывать оставшиеся дни, руководствуясь скорее старой тюремной привычкой, нежели томительным ожиданием. Триста шестьдесят пять дней отделяли его от свободы, которая с каждым днем становилась все ближе и осязаемей.

Аленка исправно навещала его каждый месяц во время разрешенных официальных свиданий. Это были короткие, сдержанные разговоры через широкий стол под бдительным оком охраны. Девушка с энтузиазмом рассказывала дяде Богдану о своей нелегкой работе, а он лишь молча, с теплотой в глазах слушал и одобрительно кивал головой. Он неизменно интересовался, не смеет ли кто-нибудь из арестантов обижать или досаждать ей, но Аленка всегда с улыбкой качала головой, уверяя, что теперь вокруг нее царят абсолютный покой и уважение.

Коваль воочию видел, что после той показательной кровавой расправы все без исключения заключенные относятся к молодой медсестре с подчеркнутой осторожностью и глубочайшим почтением. Слух о том, что Анна находится под надежной, личной защитой влиятельнейшего вора в законе, мгновенно облетел всю зону, и теперь никто не решался бросить в ее сторону даже неосторожный взгляд, не говоря уже о каких-то грязных намеках. Прохладная осень принесла с собой неожиданные, но вполне логичные перемены в жизни колонии.

В октябре руководство колонии приняло решение этапировать покалеченных Льда и Днепра в совершенно другое исправительное учреждение. Официальная версия гласила, что перевод осуществлен по их личной просьбе в целях обеспечения безопасности. Однако все прекрасно понимали, что это было негласное, но категоричное решение самой администрации: держать в одной зоне жестоко избитых блатных и их грозного обидчика было чревато новыми кровавыми разборками и серьезными проблемами. Узнав об их переводе, Богдан лишь равнодушно пожал плечами: дальнейшая судьба этих отбросов его совершенно не интересовала, свой урок они уже усвоили на всю жизнь.

Зима на зоне выдалась суровой и казалась бесконечной. Декабрь, январь и февраль двадцать пятого года сопровождались трескучими морозами, а старые, гнилые бараки отапливались из рук вон плохо. Однако железный организм Богдана, закаленный десятилетиями лишений, успешно справлялся с холодом, и болел он крайне редко. Его жизнь превратилась в монотонный, повторяющийся цикл: работа, скудная еда, короткий сон. Подобное однообразие совершенно не угнетало старого вора, ведь за многие годы, проведенные за решеткой, он давно привык к такому укладу жизни.

Наконец, в марте двадцать пятого года, Аленка пришла на очередное свидание с радостной новостью. Она сообщила Богдану, что уже официально подала заявление на увольнение из тюремной больницы по собственному желанию, и ее последний рабочий день выпадет как раз на конец наступающего июня. Это означало, что к моменту его долгожданного освобождения она будет абсолютно свободна от своей угнетающей работы в окружении уголовников. Богдан искренне обрадовался такому решению: хрупкой девушке категорически нечего было делать на строгой зоне, а трех лет отработанного стажа вполне достаточно для хорошего резюме.

На этом свидании они много говорили о совместных планах на будущее. Аленка с энтузиазмом предложила навсегда уехать из Харькова, и Богдан горячо поддержал эту идею. Родной город ассоциировался у него лишь с тяжелым криминальным прошлым, горькими потерями друзей и бесконечной болью, поэтому начинать новую жизнь нужно было подальше от этих мест. Посовещавшись, они решили перебраться на юг страны, в солнечную Одессу, где плещется теплое Черное море и климат гораздо мягче харьковского.

Там Аленка без труда сможет устроиться на должность медсестры в любую обычную городскую больницу, а сам Богдан планировал подыскать себе какую-нибудь тихую, непыльную работу, например, ночным сторожем или неприметным грузчиком. Для него теперь имело значение только одно — спокойная, честная жизнь без какого-либо криминала. Весенние месяцы — апрель, май и теплый июнь — пролетели для Коваля как одно неуловимое мгновение, ведь последние дни перед заветным освобождением всегда кажутся невероятно короткими.

Богдан не спеша завершал все свои дела на зоне: он тепло прощался с верными корешами, давал последние, мудрые наставления молодым зэкам и передавал дела преемникам. Местный смотрящий Черный организовал в честь уходящего авторитета скромные, чисто зэковские проводы с крепким чаем, вкусностями из передач и долгими, задушевными разговорами о прожитой жизни. На прощание Черный с уважением произнес: «Коваль, ты один из последних настоящих воров в законе, таких людей, как ты, почти не осталось. Желаю тебе достойно держаться на воле и никогда больше не возвращаться в эти проклятые стены».

Богдан лишь молча, с достоинством кивнул в ответ, ведь в его планы возвращение за решетку точно не входило. Наступило долгожданное первое июля две тысячи двадцать пятого года. Утро выдалось невероятно ясным, а летнее солнце светило ослепительно ярко. Богдана официально вызвали в кабинет к начальнику колонии, где он поставил свою подпись на всех необходимых документах об освобождении. Ему выдали его скромную гражданскую одежду — потертые джинсы, простую рубашку и легкую куртку, в которые он немедленно переоделся.

Он собрал свои немногочисленные пожитки в небольшую сумку: там лежали стопки писем от Аленки, дорогие сердцу фотографии и несколько личных вещей. Ровно в десять часов утра тяжелые, скрипучие ворота ИК-29 медленно распахнулись, и Богдан Коваленко сделал свой первый шаг на долгожданную свободу. В свои пятьдесят девять лет это был полностью седой, но все еще крепкий мужчина с несгибаемой прямой спиной и невероятно жестким, проницательным взглядом. За его плечами остались тридцать страшных лет, проведенных в тюрьмах, семь судимостей и целая жизнь, прожитая строго по воровским понятиям…