Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

Серый мартовский рассвет еще только пробивался сквозь грязные окна, когда Надежда Петровна Соколова отперла боковую дверь здания института «Востоксвязьпроект».

Шесть утра — самое благословенное время. Тишина. Пустота.

Никто не увидит, не окликнет, не заметит. Именно этого она и добивалась последние два года — быть невидимкой. Шаркая стоптанными тапочками, она прошла к подсобке.

Нащупала выключатель, тусклая лампочка под жестяным абажуром осветила крохотное помещение с ведрами, швабрами и моющими средствами. Запах хлорки давно стал частью ее жизни. Раньше ее окружали запахи книг, типографской краски, тонкий аромат зеленого чая. Теперь — хлорка, пыль и сырость. Надежда сняла потрепанное демисезонное пальто, под которым уже был надет выцветший синий халат, и повязала на голову выгоревший серый платок, тщательно убирая под него преждевременно поседевшие волосы. Достала из кармана очки с толстыми стеклами в грубой оправе и водрузила на нос.

Эти очки, старый халат и платок стали ее маскировкой, ее новой сущностью. «Два года, — думала она, наполняя ведро водой. — Ровно два года, как я здесь».

Два года жизни в тени. Две тысячи триста четырнадцать дней с тех пор, как… Надежда тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Вспоминать — непозволительная роскошь.

Вспоминать — значит чувствовать боль. А боль делает тебя заметной. Она медленно катила ведро на колесиках по гулкому пустому коридору.

Казенные линолеумные полы, стены, выкрашенные унылой краской, стенды с выцветшими графиками и планами — все это стало ее миром. Миром безопасной серости, в котором можно раствориться, исчезнуть, стать невидимой. «После того, что сделала Зинаида, лучше быть невидимой, — пронеслось в голове. — У нее везде глаза и уши. Особенно среди тех, у кого есть положение, связи».

Мысли прервал яркий осколок воспоминания. Солнечная аудитория Харбинского университета, лица студентов, обращенные к ней с восторженным вниманием. Она рассказывает о диалектных особенностях северных провинций Китая, пишет иероглифы на доске, и мел поскрипывает совсем не так, как скрипит сейчас щетка швабры по институтскому полу. «Надежда Соколова — одна из самых молодых специалистов в своей области», — говорил тогда декан факультета в интервью местной газете. Дочь известного профессора-китаиста, продолжательница славных традиций русской синологической школы…

Звон упавшего совка вернул ее к реальности. Надежда вздохнула и направилась в вестибюль, где на постаменте возвышался бронзовый бюст классика. Протирать его от пыли было особенно тяжело: приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до лысой макушки. Порой ей казалось, что великий ученый смотрит на нее с укором и непониманием. Как могла образованная женщина, знающая три языка, докторантка ведущего вуза страны, докатиться до такого?

— Не расскажешь? — шепотом спросила она у бюста. — Каково это, из провинциальных мужиков выбиться в академики, а потом через два века превратиться в пыльный символ? Не обидно?

Бюст молчал, но Надежда знала ответ. Есть вещи страшнее, чем быть забытым. Есть вещи хуже пыли и забвения.

Со стороны входа послышалось бряцание ключей и кашель. Надежда невольно напряглась, но тут же расслабилась, узнав знакомые звуки. Это Семен Ильич, институтский охранник, пришел заступать на смену.

— Здравия желаю, Надежда Петровна! — гулко разнесся по вестибюлю его бодрый голос. — Опять раньше всех.

Он единственный, кто всегда обращался к ней по имени-отчеству. Остальные, если вообще замечали ее присутствие, говорили просто «уборщица» или, в лучшем случае, «Надя».

— Доброе утро, Семен Ильич, — тихо ответила она, не прекращая протирать шею бронзового классика.

— Надежда Петровна, возьмите пирожок, жена напекла, — охранник протянул ей завернутый в бумагу теплый сверток. — Вы совсем худая стали, смотреть больно. С капустой, свеженькие.

Она хотела отказаться, но в глазах пожилого охранника было столько искренней заботы, что не смогла.

— Спасибо, Семен Ильич. Ваша супруга — настоящая мастерица.

— Это да, — охранник приосанился. — Сорок два года вместе, и каждый день ее пирожки — как в первый. А знаете, Надежда Петровна, — он понизил голос, — я же вижу, вы не всегда были… Ну, в общем. Не по своей части вы полы-то моете.

Охранник замялся, увидев, как напряглось ее лицо.

— Простите старика, — спохватился он. — Болтаю лишнее. Не мое это дело. Просто… Если что, — он показал глазами на свою каморку, — чай у меня всегда есть. И поговорить можно. Если захочется когда.

Надежда благодарно кивнула, чувствуя странное тепло в груди. Среди десятков людей, проходящих мимо нее каждый день, только старый отставной прапорщик видел в ней человека.

К девяти утра институт наполнился жизнью. Застучали каблуки, зашелестели бумаги, зазвонили телефоны. Надежда, протирая подоконники на втором этаже, слышала оживленный разговор двух молодых сотрудниц отдела снабжения:

— Такие сапоги, представляешь? Как у Пугачевой в том концерте, помнишь?

— Да ты что! А где купила-то?