Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

— Конечно, деточка. Я буду ждать. Только… — в голосе няни послышалось смущение, — у меня так скромно, не прибрано…

— Это неважно. Главное — увидеть вас.

Маленькая квартирка Марии Федоровны располагалась на первом этаже хрущевки на окраине города — в том самом районе, откуда каждое утро Надежда ездила на работу в институт. Как странно: они жили все это время в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга, но не виделись более года. Надежда опасалась, что Зинаида может следить за няней.

Дверь открылась после первого же звонка, старушка словно стояла за ней, не в силах дождаться гостя. В тусклом свете подъезда Надежда с болью отметила, как постарела ее няня. В последний раз они виделись чуть больше недели назад, когда Надежда, после преображения, заехала показаться ей. Но тогда был вечер, неяркий свет, волнение первой встречи. Теперь же она ясно видела, как сдала Мария Федоровна: исхудала, будто уменьшилась в росте, кожа стала пергаментно тонкой, а под глазами залегли глубокие тени.

— Заходи, заходи скорее! — няня потянула ее за руку. — Дай-ка я на тебя погляжу.

В крошечной прихожей они остановились, и Мария Федоровна долго разглядывала Надежду, не скрывая слез, наполнивших ее выцветшие голубые глаза.

— Деточка моя, наконец-то! — прошептала она, касаясь морщинистой ладонью щеки Надежды. — Я молилась каждый день, чтобы ты вернулась. Чтобы снова стала собой.

Надежда крепко обняла старушку, чувствуя, как под тонкой тканью халата выпирают хрупкие кости. Няня всегда была худощавой, но сейчас казалась почти бестелесной.

— Да что же мы стоим! — спохватилась Мария Федоровна. — Проходи на кухню, я чай поставила. И пирог испекла, как ты любишь, с яблоками и корицей.

Кухонька в шесть квадратных метров была чистой и опрятной. На старенькой плите посвистывал очищенный до блеска чайник. На столе красовалась ваза с веточкой вербы. Скоро Пасха. Уют этой комнатки остро контрастировал с тем бытом, в котором привыкла существовать Надежда последние годы: безликие съемные комнаты, казенные пространства, где ничто не говорило о личности обитателя.

— Рассказывай! — потребовала Мария Федоровна, разливая чай по фарфоровым чашкам из старинного сервиза — единственные ценные вещи, которые она увезла из дома Соколовых после смерти профессора. — Что у тебя за работа? Как тебя нашли? Ты похорошела, осанка вернулась, глаза блестят!

Надежда рассказала о невероятных событиях последних дней: о случайном разоблачении, о переговорах, о поддержке Виктора Георгиевича. Няня слушала, покачивая головой, а в ее глазах разгорался огонек жизни, который, казалось, давно потух.

— Всегда знала, что ты вернешься. Николай Андреевич тебя не для того растил, чтобы ты всю жизнь полы мыла. — Она тяжело вздохнула, и лицо ее внезапно стало серьезным. — Наденька, раз уж ты решила бороться, мне нужно кое-что тебе показать.

Она с трудом поднялась и медленно пошла в комнату. Надежда последовала за ней, с тревогой отмечая, как тяжело даются няне даже эти несколько шагов. В маленькой комнатке, заставленной старой мебелью, Надежда узнала буфет из их дома. Видимо, Зинаида позволила няне забрать несколько предметов. Мария Федоровна опустилась на колени перед низким комодом.

— Здесь, — она показала на верхний ящик. — Достань-ка сама, у меня уже сил нет.

Надежда выдвинула ящик. Под стопкой постельного белья обнаружился небольшой сундучок из темного дерева с инкрустацией. Надежда сразу узнала его: этот сундучок всегда стоял на письменном столе отца, в нем хранились наиболее ценные документы.

— Откуда он у вас? — изумленно спросила она.

— Он все понимал, Наденька, — сказала Мария Федоровна, опускаясь в кресло и тяжело дыша. — Незадолго до смерти сказал мне: «Береги документы. Зина что-то задумала». Я не поверила тогда. А потом, когда он слег совсем, взяла сундучок и спрятала у себя. Сказала Зинаиде, что отнесла его в университет, в архив. Она не проверяла.

Надежда осторожно открыла крышку. Внутри лежали бумаги — аккуратные стопки, перевязанные бечевкой. Она развязала первую: это оказались письма, которые отец писал ей в последние месяцы жизни. Почерк становился все слабее от письма к письму, но мысль оставалась ясной. Во второй стопке обнаружились фотографии: отец в молодости, мать, которую Надежда знала только по снимкам, сама Надежда в детстве на руках у няни. Семейная история, запечатленная на пожелтевшей бумаге.

В третьей стопке лежал объемный конверт, надписанный отцовской рукой: «Завещание». Надежда осторожно достала его и вынула сложенные листы. Это был черновик настоящего завещания, тщательно выверенный, с пометками на полях.

«Я, Соколов Николай Андреевич, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое имущество, включая дом по адресу… Библиотеку… Коллекцию документов… Банковские счета… Своей единственной дочери, Соколовой Надежде Петровне».

— Вот видишь! — с торжеством произнесла Мария Федоровна. — Он всегда хотел, чтобы все досталось тебе. А то, что Зинаида показывала — подделка.

Но самое важное обнаружилось на дне сундучка: небольшая записная книжка в кожаном переплете. Дневник отца. Надежда с трепетом открыла его, перелистала страницы, исписанные знакомым почерком, и остановилась на последних записях, датированных месяцем до его смерти.

«16 марта 2000 года. Снова эти странные симптомы. Врачи говорят: возраст, сердце, сосуды. Но я чувствую, что-то не так. Слишком внезапно все началось, слишком быстро прогрессирует. И всегда после обеда, который готовит Зина.

27 марта 2000 года. Сегодня не стал есть суп, сказал, что не хочу. Состояние лучше. И таблетки, которые дает Зина, тоже выбросил. Неужели?

2 апреля 2000 года. Все яснее. Симптомы слишком похожи на хроническое отравление мышьяком, я специально поднял литературу. Тошнота, слабость, выпадение волос. Но почему? Деньги? Коллекция? Дом? Неужели она из-за этого?

10 апреля 2000 года. Становится хуже. Боюсь, что не успею переписать завещание официально. Нужно хотя бы черновик составить, чтобы Надя могла потом доказать мою волю. И оставить записи о подозрениях. Поговорил с Марией, она заберет документы…»

Последняя запись обрывалась на полуслове.

— Он начал что-то подозревать, когда появились эти странные симптомы, — тихим надломленным голосом произнесла Мария Федоровна. Ее морщинистое лицо исказилось, словно от физической боли. — «Слишком похоже на отравление», — не раз говорил он. А я не верила до последнего. — По ее щеке скатилась слеза. — Думала, мнительность старческая, возраст, болезни. — Старушка перевела дыхание, ее тонкие пальцы сжали край одеяла. — Потом, когда она так бесцеремонно взялась за дом, выбрасывала его вещи, выставляла на продажу книги, которые он всю жизнь собирал… Тогда я осознала, что Николай Андреевич был прав. Но было уже поздно.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов. Надежда смотрела на пожелтевшие страницы дневника, и перед глазами стоял образ отца — не такого, каким она видела его в последний раз, измученного болезнью, а прежнего: высокого, статного, с умными глазами за стеклами очков.

— У вас есть документы, подтверждающие, что она выносила вещи? — спросила Надежда, уже мысленно составляя план действий.

Мария Федоровна пожала плечами.

— Какие документы? Я видела своими глазами. Она даже не дождалась, пока…

Внезапно старушка умолкла на полуслове, лицо ее исказилось, рука схватилась за грудь.

— Нянечка! — вскрикнула Надежда, кидаясь к ней. — Что с вами?

Мария Федоровна побелела, глаза закатились, дыхание стало хриплым. Надежда схватила телефон, трясущимися пальцами набирая 03:

— Скорая? Срочно приезжайте! Кажется, у женщины сердечный приступ!

Белые больничные коридоры, запах лекарств, мерное пиканье приборов — все это окружало Надежду, пока она ждала у двери реанимации. Через три часа к ней вышел врач — пожилой мужчина с усталым лицом.

— Вы родственница?