Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Оксана вернулась раньше обычного. День в школе тянулся бесконечно: уроки, вопросы учеников, тетради, разговор с завучем. Но сердце почему-то весь день было тревожным. Она шла домой быстрее, чем обычно, и еще у калитки увидела следы машины, детские отпечатки на снегу и поняла: кто-то приехал.

Дверь открылась, и на пороге появился Назар.

— Мама.

Оксана вскрикнула. Сумка с тетрадями упала на пол. Она бросилась к сыну, обняла его, потом отстранилась, чтобы рассмотреть, снова обняла. Плакала и смеялась одновременно.

— Сынок! Как же ты вырос. Какой стал… Господи, да ты совсем мужчина.

— Всё равно твой, — улыбнулся Назар.

— Мой. Мой мальчик.

Олена стояла чуть позади, смущенная, с мягкой улыбкой. Оксана подошла к ней, осторожно обняла.

— Здравствуй, доченька. Добро пожаловать. Спасибо, что приехали.

— Здравствуйте, Оксана Михайловна.

— Какая я тебе Оксана Михайловна? Мама, если сможешь. А если пока трудно — как сердце подскажет.

Сережа выглянул из-за Олениной юбки.

— А я Сережа.

— Знаю, — Оксана присела перед ним. — А я твоя бабушка, если ты не против.

Мальчик подумал, потом осторожно обнял ее за шею.

— Не против.

Оксана прижала его к себе и почувствовала, как новая, неожиданная нежность наполняет грудь. Вот он, внук. Не по крови, но разве это главное? Разве не видела она, как Назар смотрит на мальчика? Разве не слышала в письме, что он любит его как родного?

— Ну что же вы ничего не ели? — засуетилась она. — С дороги ведь. Сейчас всё разогрею. Лена, тебе нельзя голодать. Садитесь.

— Сережу мы покормили, — сказал Назар. — Олена тоже перекусила. Она теперь всё время хочет есть.

Он нежно погладил живот жены.

— А я тебя ждал. Хотел с тобой за стол сесть.

Оксана снова едва не расплакалась.

— Сейчас, сынок. Сейчас устроим настоящий ужин.

Назар достал из сумки маленькую коробку.

— Это тебе. Мы с Оленой выбирали. Не знаю, понравится ли.

Оксана открыла коробочку и ахнула.

— Духи… Дорогие, наверное.

— Нормально, мама. Не думай о деньгах.

— Вам самим надо. Ребенок скоро родится.

— Заработаем. Ты лучше понюхай.

Она осторожно сняла крышечку. Тонкий аромат поднялся из флакона, непривычный, праздничный, почти роскошный. Оксана улыбнулась.

— Никогда у меня таких не было.

— Вот теперь будут.

Хлопнула калитка. Оксана замерла. Сердце забилось быстро.

— Это, наверное, Соломия? — спросил Назар.

— Нет, — тихо ответила Оксана. — Это Степан.

Она сказала это и сразу почувствовала себя виноватой перед сыном, будто совершила что-то неправильное. Назар заметил, как изменилось ее лицо: тревога, просьба, страх быть осужденной. Он вдруг увидел не строгую мать, не учительницу, не женщину, которая всегда всё выдержит, а человека, чье счастье сейчас зависит от его реакции.

Степан вошел, остановился у порога, быстро понял ситуацию. Он не полез с объятиями, не стал изображать радость больше, чем уместно. Подошел к Назару и протянул руку.

— Добрый вечер. Степан.

Назар встал. На мгновение Оксана задержала дыхание. Потом сын пожал протянутую руку.

— Назар. Мамин сын.

И, сказав это, обнял Оксану за плечи. Она облегченно выдохнула и на секунду прижалась щекой к его груди.

— Мой сынок, — прошептала она.

Соломия прибежала через полчаса, влетела в дом, как вихрь, повисла на шее у брата и уже не отходила от него весь вечер. Говорили все сразу: о дороге, о службе, о будущем ребенке, о Дарине и Максиме, о письмах, о свадьбе Соломии, которая маячила впереди. Оксана накрыла стол, достала всё лучшее, Степан помогал, Олена пыталась встать, но ее усаживали обратно.

Сережа быстро освоился. Сначала сидел рядом с Оленой, потом перебрался к Назару, затем осторожно подошел к Степану. Тот показал ему, как из салфетки сделать кораблик, и мальчик засмеялся. Через несколько минут Сережа уже сидел у Степана на коленях и что-то шептал ему на ухо.

Назар смотрел на это и чувствовал странную ревность. Не к Степану даже, а к самой жизни, которая переставила людей местами без его согласия. На этих коленях мог бы сидеть его отец. Ему, Мирону, Сережа мог бы шептать свои тайны. Отец мог бы смеяться, баловать внука, быть частью этого стола. Но место оказалось занято другим мужчиной — спокойным, внимательным, чужим и уже почти своим.

И вместе с тем Назар видел мать. Она улыбалась. Не вымученно, не ради гостей, а мягко, светло, как человек, который впервые за долгое время не ждет удара. Он заметил, как Степан подает ей тарелку, как незаметно убирает с края стола горячий чайник, чтобы Сережа не задел, как смотрит на Оксану, когда думает, что никто не видит. В этом взгляде не было хозяйского права. Была бережность.

Поздно вечером, когда посуду уже почти убрали, Оксана и Назар остались на кухне вдвоем. Остальные словно нарочно разошлись: Соломия повела Сережу смотреть старые игрушки, Олена прилегла, Степан вышел во двор проверить, не замело ли дорожку.

Оксана мыла чашки и никак не решалась начать разговор. Назар подошел и выключил воду.

— Мам, оставь. Сядь.

Она вытерла руки полотенцем и села напротив. Глаза ее были усталые, тревожные.

— Мы со Степаном собираемся пожениться, — сказала она, глядя не на сына, а на край стола.

— Я понял.

— Ты сердиться будешь?

Назар долго молчал. Потом спросил:

— Это правда, что отец всю жизнь был с Мирославой?

Оксана закрыла глаза.

— Правда.

— Он уходил к ней, а ты приняла его назад?

— Да. Тебе не писали. Я запретила. Боялась, что это ударит по тебе там, где ты был.

— Мама…

Он пересел ближе и обнял ее. Оксана сразу заплакала — тихо, без силы, как будто слезы сами нашли дорогу.

— Я не хотела перекладывать на тебя эту мерзость, сынок. Ты не виноват. Ни в чем. И отец для тебя отец. Я не хочу отнимать его у тебя.

— Я люблю его, — сказал Назар глухо. — Как и тебя. Хоть он и натворил такого, что у меня в голове не укладывается. Но меньше любить я его от этого не могу.

— И не надо. Просто поговори с ним. Пусть не приходит сюда, не оскорбляет меня, не пытается вернуть то, что сам разрушил. Я устала, Назар. Мне правда очень тяжело.

— Я поговорю, — пообещал он. — Завтра пойду к нему.

— Только не ругайся.

— Постараюсь.

Назар сказал это и сам понял, что обещание будет трудно сдержать. Детская любовь к отцу жила в нем рядом с новой, взрослой злостью. И обе были одинаково сильны…