Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

К Мирославе Назар решил идти один. Олену с Сережей брать не хотел: неизвестно, как его встретят, во что выльется разговор, какой окажется та женщина теперь, когда перестала быть веселой тетей Мирой из детства и стала причиной материнских слез.

По дороге он вспоминал ее прежнюю. Она приходила к ним на праздники, приносила конфеты, громко смеялась, тискала его за щеки.

— Красавец растет, — говорила она. — Девчонки потом плакать будут.

Оксана тогда строго отвечала:

— Ему сначала об учебе думать надо.

А Мирослава подмигивала Мирону. Тогда Назар считал это обычной шуткой взрослых. Теперь каждое такое подмигивание, каждый смех, каждое случайное прикосновение в памяти окрашивались в грязный цвет.

Особенно ясно всплыл один зимний вечер. Назару было лет десять. Началась сильная метель, такая, что фонари превращались в мутные пятна. Он учился во вторую смену, и отец приехал за ним на грузовике. Назар залез в кабину и увидел там Мирославу.

— Привет, красавчик, — сказала она и обняла его за плечи. — Побоялась в такую пургу домой идти, вот твоего папку попросила подвезти.

Когда они остановились у ее дома, Мирон вышел вместе с ней. Назар остался в кабине. Через боковое зеркало он увидел, как Мирослава поправила отцу шарф, а Мирон наклонился и поцеловал ее. Не в щеку, не по-дружески. Тогда мальчишеское сердце у него ухнуло куда-то вниз.

Отец вернулся веселый.

— Теперь домой, сын.

Назар молчал.

— Ты чего надулся? Заболел?

Мирон приложил ладонь к его лбу. Назар оттолкнул руку.

— Я видел, как ты тетю Миру целовал.

Отец покраснел. Назар помнил это до сих пор.

— Это дружески, — сказал Мирон. — Мы же с ней и с Богданом друзья. Ничего такого. Не придумывай.

— С дядей Богданом ты так не целуешься.

— Назар, честное слово. Я люблю только маму. С Мирой мы просто друзья. И никому не рассказывай, а то люди подумают всякую ерунду.

Честное слово отца тогда значило для Назара всё. Мужское слово. Настоящее. Он поверил. А теперь понимал: отец обманул его уже тогда, глядя прямо в глаза.

Дверь квартиры открыла Мирослава. Увидев Назара, она сначала удивилась, потом улыбнулась прежней улыбкой.

— Назар! Приехал, красавчик? Ну проходи, раз пришел.

— Здравствуйте.

Он протянул ей букет. Покупать цветы не хотелось, но прийти с пустыми руками воспитание не позволило.

— Отец дома?

— Мирон! — крикнула она. — Иди сюда. Твой красавец приехал.

Мирон вышел из комнаты и застыл. Потом лицо его осветилось.

— Назар! Сынок!

Он бросился к нему, обнял крепко. Назар тоже обнял отца и сразу почувствовал, как тот изменился. Под руками были уже не прежние широкие плечи, а что-то усталое, опавшее. Волосы сильно поседели, лицо прорезали морщины, глаза стали глубже и тревожнее. Отец постарел. За несколько месяцев — будто за годы.

— Проходите в комнату, — сказала Мирослава. — Чего в прихожей стоять?

Они сели на диван. Мирон всё не выпускал сына, держал его за плечо, будто боялся, что тот исчезнет.

— Надолго ты? — спрашивал он. — Как служба? Как жена? Мать рада, наверное?

— На две недели. Мама рада. Скоро дедом станешь.

— Дедом, — повторил Мирон и улыбнулся так растерянно, что Назару стало больно.

Мирон вдруг представил, как могло бы быть иначе. Он сидит дома, рядом Оксана, приезжает Назар с женой и мальчишкой, все шумят, накрывают стол, смеются, говорят о будущем ребенке. Это была бы его семья. Его место. А теперь он сидит в чужой квартире, рядом с Мирославой, и не знает, есть ли у него право радоваться.

— Мирослава, — сказал он, — собери что-нибудь на стол. Сын не каждый день приезжает.

— Ничего нет. Борщ только есть. Ты же борща хотел.

Мирон покраснел.

— Не надо, — быстро сказал Назар. — Я не голодный.

— Хоть чаем напои, — тихо попросил Мирон. — Что стоишь?

Мирослава нехотя ушла на кухню.

Назар достал из спортивной сумки легкую теплую куртку темно-синего цвета.

— Это тебе, папа. Хорошая вещь. Теплая, почти невесомая. Может, чуть великовата будет — ты похудел.

Мирон взял куртку осторожно, как что-то дорогое.

— Спасибо, сынок. Я на свитер надену. Будет как раз.

— Примерь.

Мирон послушно надел куртку. Она действительно была немного свободной, но шла ему. В комнату вернулась Мирослава с подносом и сразу остановилась.

— Вот это красота. Сними-ка, Мирончик, дай я примерю.

Мирон по привычке снял куртку и протянул ей. Мирослава надела, покрутилась перед зеркалом в прихожей.

— Как на меня сшита. Спасибо, Назар. Отцу она большая, а мне в самый раз. Буду носить.

Назар медленно поднялся.

— Снимите. Это подарок отцу.

— А что, на ней написано, что она мужская? Куртка и куртка. Мне нужнее.

— Я сказал: снимите и отдайте отцу.

Мирослава посмотрела на него уже без улыбки.

— Как ты разговариваешь в моем доме?

— Пока вежливо. Не вынуждайте иначе.

— Вот оно, воспитание учительницы. Дочери хамки, сын туда же.

В Назаре что-то щелкнуло.

— Не смейте говорить о моей матери. Ни одного слова. Вы не имеете права даже имя ее произносить.

— Ой, напугал.

— Я пришел к вам как к людям. Но вижу, с вами по-человечески нельзя.

Мирон поднялся.

— Сынок, не надо.

— Пап, я не собираюсь скандалить. Я хотел поговорить. Но сначала пусть она снимет то, что ей не принадлежит.

Мирослава, фыркнув, сняла куртку и бросила ее на диван.

— Забирайте свою драгоценность. Пришел, небось, отца к матери возвращать? Послом мира назначили?

— Нет, — ответил Назар. — Мама в марте выходит замуж. Возвращаться отцу некуда. Он окончательно ваш.

Мирославу словно обдало кипятком. Но еще сильнее изменился Мирон. Лицо его побледнело, губы посерели, взгляд стал пустым. Он схватился рукой за край дивана.

— Папа? — Назар шагнул к нему. — Тебе плохо?

— Ничего, — выдавил Мирон. — Возраст. Бывает.

— Ты сядь.

— Я сижу.

Мирослава всплеснула руками.

— Довел отца! Хоть бы думал, что он не мальчик.

Мирон неожиданно резко посмотрел на нее.

— Хватит. От тебя скорее плохо станет.

Назар положил руку ему на плечо.

— Пап, тут рядом есть кафе. Пойдем посидим спокойно. Поговорим без крика.

— Пойдем, — сказал Мирон. — Я хочу с сыном поговорить.

— Конечно, — зло бросила Мирослава. — Сейчас к матери его поведет.

— Я сказал: мама выходит замуж, — повторил Назар. — Не надо слышать только то, что вам удобно.

Он помог отцу одеться, взял куртку, которую привез, и они вышли. Мирослава осталась в дверях, глядя им вслед. Мирон шел медленно. Назар поддерживал его под локоть и чувствовал, как сильно дрожит рука отца. В эту минуту злость отступила. Осталась жалость — тяжелая, взрослая, от которой не легче ни тому, кто жалеет, ни тому, кого жалеют…