Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Трубка снова замолчала. Оксана даже не удивилась. В глубине души она, наверное, ждала чего-то подобного. Мирослава любила Мирона сильным, жадным, телесным чувством, пока он был нужен ей как мужчина, как победа, как доказательство ее власти. Но больной, ослабленный, требующий ухода Мирон в эту любовь уже не помещался.

Оксана медленно положила трубку. В кухне собрались все, кроме Степана, который должен был прийти позже. Назар понял по лицу матери, что разговор был тяжелым.

— Что она сказала?

— Что не заберет отца из больницы.

Соломия закрыла рот ладонью.

— Как это?

— Так. Больной он ей не нужен. Сказала, чтобы мы забирали.

Назар сел на стул и провел ладонями по лицу.

— Я должен был понимать. Она и здорового-то не берегла.

— Нельзя так говорить, — тихо сказала Олена, хотя сама выглядела потрясенной. — Но что теперь делать?

Оксана молчала. Вопрос завис в воздухе тяжело и безжалостно. Что делать? Мирон — ее бывший муж. Отец ее детей. Человек, которого она уже отпустила, которого не обязана принимать обратно. Но оставить его одного тоже невозможно. Он не вещь, не ошибка, не чужой прохожий. Он прожил рядом с ней большую часть жизни, пусть и с ложью.

— Я не знаю, — призналась она. — Не знаю.

Когда пришел Степан, ему рассказали всё. Он слушал молча, не перебивая. Оксана ожидала увидеть в его лице раздражение, ревность, усталость. Но он только задумчиво снял очки, протер стекла и сказал:

— Значит, надо решать, куда его после больницы.

— Куда? — Оксана горько усмехнулась. — К нам? Представляешь? Два мужа под одной крышей. Бывший и будущий. Люди нас на смех поднимут, да и не в людях дело. Как ему будет смотреть на нас? Как мне жить рядом с вами обоими?

— Я не сказал, что это лучший вариант, — спокойно ответил Степан. — Я сказал, что надо думать. Если другого выхода не будет, заберем сюда временно. Человек больной.

— Степа, нет, — Оксана покачала головой. — Ты добрый. Но это добьет всех. И его, и меня, и тебя.

Соломия плакала тихо.

— А к тете Ганне? Она сестра.

— У них давно отношения тяжелые, — сказала Оксана. — Да и не возьмет она. Она еще в начале говорила: сам заварил, сам пусть расхлебывает.

— Я могу поговорить, — предложил Назар.

— Поговорить можно. Но надежды мало.

Олена всё это время сидела молча. Она гладила живот медленными круговыми движениями, будто успокаивала не только ребенка, но и себя. Потом подняла глаза на мужа.

— Володя, давай заберем Павла Васильевича к нам.

В комнате стало тихо.

Назар повернулся к ней.

— Лена…

— Послушай. Мы всё равно уедем обратно. Ты говорил, что скоро должны дать жилье побольше. Если отец будет с нами, возможно, и это учтут. Но даже если нет — потеснимся. Я возьму отпуск, потом декрет. Буду дома. Поможем ему восстановиться. Сережа к нему привыкнет. Ребенок родится — дед рядом. Разве это плохо?

— Ты понимаешь, что это не на неделю? — спросил Назар.

— Понимаю.

— Он может долго восстанавливаться. Может быть тяжелым, раздражительным, слабым.

— А кто сказал, что семья — это только легко? — тихо ответила Олена. — Ты ведь сам вчера говорил, что никого из нас не бросишь. Я тоже не хочу, чтобы мы бросили твоего отца. Он ошибся, но он твой отец. И дед наших детей.

Назар смотрел на жену и не мог произнести ни слова. В горле встал такой ком благодарности, что говорить было невозможно. Он только обнял Олену, осторожно, чтобы не прижать живот, и уткнулся лицом в ее волосы.

— Спасибо, — прошептал он. — Родная моя. Спасибо…