Цыганка увидела вдову на кладбище и сказала: «Твой муж жив»

На могиле мужа вдова услышала от цыганки: «Он жив»

К полудню фотография на памятнике оживала. Солнце освещало керамический овал, и с лица исчезала та мертвенная серость, которую Наталья Гончаренко не любила видеть. Поэтому каждый год, в один и тот же октябрьский день, она приезжала на сельское кладбище именно к этому часу.

На бугре всегда дуло. Даже летом ветер не оставлял могилы в покое, а теперь тянул от реки сыростью и прелой листвой. Наталья принесла три хризантемы, поставила на плиту банку с водой и достала маникюрные ножницы. Укоротив стебли, устроила цветы и опустилась на низкую скамью.

Золото на буквах местами осыпалось. В имени Виктора зияли две маленькие прорехи; края надписи давно стали тёмными.

— Вот и шесть лет, — произнесла она.

Здесь Наталья разговаривала с мужем вслух. Не оглядывалась, не понижала голоса из неловкости перед чужими людьми. Сегодня и оглядываться было не на кого: лишь возле дальней ограды жгли листья. Горьковатый дым проходил между могилами, и в этом запахе была странная осенняя домашность.

— Даша теперь в колледже. Будет поваром-кондитером. Представляешь? Раньше яйцо толком разбить не могла. Ты бы над ней посмеялся.

Она дала ветру унести сказанное и заговорила о доме. Крышу веранды кое-как залатали шифером, зато дождь больше не протекал. Мастерская работала.

— Твои инструменты лежат, я ничего не убрала.

Почему она называла их его инструментами, Наталья и сама не знала. Всё принадлежало отцу. Виктор никогда не работал ни шабером, ни маленьким наклёпочным молотком, даже не пробовал. Но возле этой плиты слова складывались именно так.

От порыва ветра в банке дрогнули хризантемы.

— Долг ещё есть, — добавила она уже тише. — Только ты не думай, я не жалуюсь. Плачу понемногу.

За спиной кто-то остановился.

Кладбищенских разговоров с незнакомцами она избегала. То просили милостыню, то за тысячу предлагали обновить краску на оградке, то приставал подвыпивший мужчина с соседнего участка. Наталья обернулась с заранее приготовленным отказом на лице.

Но женщина в шести шагах от неё смотрела на фотографию покойного. Стояла у чужого захоронения, держась удивительно прямо. Лет пятьдесят, возможно, немного старше. На ней было три тёмные юбки одна поверх другой и кофта; платок завязан сзади. Тяжесть серёг вытянула мочки, а широкое кольцо на среднем пальце правой руки стёрлось почти до матового блеска.

— Мне ничего не нужно. Идите, пожалуйста.

Незнакомка осталась на месте. Вглядывалась в медальон, словно пыталась прочесть плохо различимую надпись.

— Я сказала, идите. У меня ничего нет.

— Я ничего и не прошу.

Низкий голос звучал буднично и устало. Наталья привыкла слышать от цыганок на городском рынке тягучие обращения, обещания, ласковое «золотая». Эта женщина говорила совсем иначе.

— Здесь ваш муж?

Горло перехватило от злости.

— Да. Дайте мне побыть одной.

Женщина всё-таки приблизилась. Через оградку не перешагнула, только наклонилась к снимку. Теперь были видны крупный нос, глубокая складка от его крыла к уголку рта и седина, выбившаяся из-под платка.

— Как его звали?

— Виктор.

— Гончаренко Виктор, — прочитала она надпись на памятнике.

Наталья поднялась со скамьи.

— Послушайте, вас сюда никто не приглашал. Раз в год я прихожу к мужу. Можно мне спокойно посидеть?

Незнакомка выпрямилась и впервые посмотрела прямо на неё. Серо-зелёные глаза были непривычно светлыми на этом лице. Женщина не отводила взгляда и почти не мигала. Наталье стало тесно и неловко, будто к ней вплотную прижались в очереди.

— Ваш муж живой…