Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Он вспоминал, как возвращался из рейсов с подарками. Дарина и Соломия кружились перед зеркалом в новых платьицах или сапожках, пищали от восторга, спорили, кому что больше идет. Назар вытаскивал из пакета кассету, кроссовки или какую-нибудь мальчишескую мелочь и носился по дому, будто отец привез ему не вещь, а целый мир. Мирон тогда радовался их радости. Ему нравилось быть тем, кто может сделать детей счастливыми хотя бы на вечер.

Он вспоминал Оксану молодой. Не кричащей красавицей, не женщиной, от которой мужчины теряют голову, а другой — чистой, прямой, немного строгой, с умными глазами. Как она держала на руках Дарину после роддома. Как училась купать младенца, хотя сама боялась неловким движением причинить боль. Как ночью вставала к детям почти всегда она, а он утром уходил на работу и еще считал себя уставшим.

Он вспоминал, как Оксана никогда не выставляла его плохим отцом. Он пропадал в рейсах, потом у Мирославы, задерживался, врал, приносил усталость и раздражение. А дети всё равно любили его. Потому что Оксана не травила их обидами. Не говорила: «Ваш отец опять неизвестно где». Не заставляла выбирать. Она держала дом так, чтобы в нем оставалось место для него, даже когда он сам это место пачкал ложью.

И никогда в их доме не было таких скандалов, от которых стены трясутся. Оксана умела обойти острый угол, замолчать вовремя, перевести разговор, не дать детям услышать лишнего. Мирон раньше называл это холодностью. Теперь понял: это была сила. Не каждому дано удерживать дом от разрушения, когда второй человек годами подтачивает его изнутри.

Вечером Назар вернулся из больницы и рассказал всё. Оксана слушала, сидя у окна. Пальцы ее были переплетены так крепко, что побелели костяшки.

— В сознании? — спросила она.

— Да. Говорит с трудом, заикается. Рука слабая. Врач осторожен, но надежда есть.

— Он сказал что-нибудь?

Назар помолчал.

— Сказал, что ты не виновата. И что я не виноват. Просил не слушать Мирославу. Еще сказал… чтобы мы не тащили его к тебе. Что тебе надо жить.

Оксана отвернулась к окну. За стеклом уже темнело. В отражении она увидела свое лицо: усталое, бледное, чужое.

— Господи, Мирон, — прошептала она. — Почему ты понял это только теперь?

Степан, который весь вечер молча помогал по дому и не вмешивался в разговор, подошел и положил ладонь ей на плечо. Оксана накрыла его руку своей. Это движение заметили все. И Назар, и Олена, и Соломия, вернувшаяся с занятий и сидевшая тихо, не произнося ни слова.

В ту ночь в доме долго не спали. Каждый думал о своем. Оксана — о том, что боль за Мирона жива, хотя любовь к нему давно стала прошлым. Назар — о том, что отец оказался не каменной опорой, а слабым человеком, который тоже может лежать беспомощно и просить прощения. Олена — о том, как страшно бывает, когда мужская ошибка разрушает сразу столько судеб. Степан — о том, как защитить Оксану и при этом не превратить защиту в новую тяжесть для нее.

Утро не принесло облегчения. Телефон зазвонил после обеда. Оксана подняла трубку и сразу узнала голос Мирославы. Та уже не кричала так визгливо, как вчера, но в ее голосе была жесткая, злая усталость.

— Позови Назара.

— Его нет рядом. Говори мне.

— Передай своему красавцу, что врачи сказали: отец его теперь неизвестно каким будет. Может, инвалидом останется. А мне это на что? Я не собираюсь всю жизнь возле его постели сидеть, горшки выносить и таблетки считать. Он с вами жизнь прожил, на вас работал, вам деньги носил. Вот и забирайте его себе.

— Мирослава…

— Нет уж, слушай. Из больницы я его не заберу. Не нужен мне больной мужчина. Здоровым-то с ним хлопот хватало. А теперь пусть родные носятся. Ты жена была? Была. Дети его? Его. Вот и забирайте. Я свою жизнь к его болезни привязывать не собираюсь…