Почему доярка выронила ведро, увидев ночного гостя коровы

— Он пытался, Зорька. Пытался остановить их воровство.

— Не успел. Но я успею, обещаю.

Вечером она встретилась с Ольгой, показала бумажку.

Ольга прочитала, покачала головой, побледнела.

— Он был готов стучать. За это и убили, чтобы не болтал. Теперь вопрос: кто конкретно исполнил? Завфермой? Литвиненко? Колька?

— Или все вместе скопом?

Марина пожала плечами.

— Пока неясно. Но цепочка выстраивается чёткая.

— Юра заметил подмену телят, записал номера бирок, собирался звонить в органы. Завфермой и Литвиненко поняли, что он опасен и не заткнётся. Решили убрать свидетеля.

— Позвали Кольку, тот дежурил ночью, мог пропустить, помочь, прикрыть. Заманили Юру в коровник, связали, задушили, инсценировали падение по пьяни.

Ольга кивнула, соглашаясь.

— Всё логично. Теперь надо доказать это следаку. Нужен тот опер из райцентра. Лена обещала дать контакт завтра утром.

Они договорились встретиться послезавтра. Марина пошла домой одна. Шла медленно, оглядывалась на каждый звук.

Село тёмное, фонари горят через один, экономят электричество. За спиной послышались шаги. Обернулась резко — никого.

Прошла быстрее, почти бегом. Дома заперлась на все замки, подпёрла дверь стулом. Села за стол, достала клочок бумаги Юры, перечитала сто раз.

Смотрела на кривые буквы, на полустёртое слово. Не успел ты, Юрка. Но я успею за тебя.

Положила бумажку в тетрадь с записями, спрятала в шкаф. Легла спать одетая, телефон под подушкой. Ночью несколько раз просыпалась от шорохов, сердце колотилось.

Вставала, смотрела в окно сквозь занавеску. Пусто. Только ветер гнал снег по пустой улице.

К утру поняла простую истину: страх будет всегда теперь. Пока не закончит это дело. Пока не докажет правду.

Пока не накажет тех, кто убил Юру. Марина вернулась домой в сумерках, усталая, но с надеждой. Сегодня Ольга обещала передать контакт опера из райцентра.

Открыла калитку — та скрипнула не так, как обычно, противно. Присмотрелась в полутьме. Замок висит косо, петля погнута, дерево расщеплено.

Кто-то выламывал с силой. Недавно, щепки свежие. Пульс участился, дыхание перехватило.

Она медленно прошла по дорожке к крыльцу, ноги ватные. На снегу следы грязных сапог, чужих. Крупные, мужские, с глубоким протектором.

От калитки к двери, от двери обратно. Кто-то ходил по двору, пока её не было, хозяйничал. Дверь дома заперта, но замок поцарапан, как будто ковыряли отмычкой или ножом.

Марина достала ключ, открыла, зашла внутрь. Включила свет в прихожей. Вроде всё на месте.

Прошла в комнату. Стол, стулья, шкаф — всё стоит. Вроде не тронуто.

Но на столе аккуратно сложена пополам и разорвана её старая записная книжка. Та самая, где были телефоны, адреса, личные заметки. Разорвана ровно, на тонкие полосы, как лапша, с пугающей тщательностью.

Марина бросилась к шкафу. Открыла, рванула постельное бельё. Тетради с записями нет.

Папки с документами нет. Пусто. Всё, что она собирала неделю, унесли.

Она опустилась на пол, прислонилась спиной к шкафу, сползла вниз. Руки тряслись, слёзы подступили. В голове одна мысль: они были здесь.

Они знают, что она копает под них. Они предупреждают: остановись. На кухонном столе, рядом с разорванной книжкой, лежал ещё один предмет.

Её тетрадь с заметками про Юру. Тоже разорвана. Аккуратно, методично, каждая страница в тонкие полосы, выложена веером.

Демонстрация силы. Показывают: мы можем разорвать не только бумагу, мы можем разорвать и тебя. Марина встала, прошла по комнатам, проверяя остальное.

Ничего ценного не взяли. Деньги в банке на полке целы, хотя были на виду. Телевизор, утюг — всё на месте.

Взяли только документы и тетради. Целенаправленно, знали, что искать. Искали компромат.

Она вышла на крыльцо, огляделась по сторонам. Соседние дома тёмные, окна слепые, все спят или делают вид. Никто ничего не видел, как всегда.

Или видели, но молчат от страха. Позвонила Ольга, голос встревоженный. Та приехала через полчаса на велосипеде.

Осмотрела двор, дом, покачала головой, увидев разгромленные записи.

— Марин, это серьёзно. Они вышли на тебя, следили. Теперь давить будут по-чёрному.

— Я знаю, чувствую.

Ольга закурила, прислонилась к двери, выпуская дым.

— У меня тоже было предупреждение.

— Вчера вечером. Велосипед стоял во дворе. Утром проверила — шины порезаны в лохмотья.

— Оба колеса. Чисто, ножом, аккуратно.

— Никакой записки, ничего. Просто порезали, и всё, молчаливый намёк. Марина сжала кулаки от бессильной злости.

Значит, обеих запугивают одновременно. Показывают: мы знаем, где вы живёте, мы рядом. Мы можем прийти в любой момент, и никто не поможет.

На следующий день на ферме завфермой Фёдор Николаевич подозвал Марину к себе. Говорил спокойно, по-доброму, как заботливый отец, но глаза холодные, рыбьи.

— Марин, давай закроем эту тему с Юрой, по-хорошему прошу.

— Ну, покопалась ты, ну, задала вопросы, успокоила совесть. Хватит. Юре уже не поможешь, его черви едят, а себе только хуже сделаешь.

— У тебя дочь в городе, внучок маленький, подумай о них.

— Зачем тебе лишние проблемы на старости лет?

Марина молчала, глядя в пол. Завфермой продолжал, понизив голос:

— Ты хорошая работница, передовик.

— Двадцать лет на ферме, уважаемый человек в селе. Зачем тебе портить репутацию скандалами? Люди подумают, что ты параноишь, везде ищешь заговоры, сплетни распускаешь.

— Успокойся. Юра упал, помер. Бывает, водка никого не щадит. Жизнь идёт дальше.

Он замолчал, посмотрел прямо в глаза, пронизывая насквозь. Потом добавил тише, с явной угрозой:

— У нас тут в селе темно, скользко. Зимой особенно, гололёд.

— Можно и ногу сломать, и голову пробить случайно. Ты поосторожнее ходи, Марин.

Запахнул дорогую куртку, развернулся и ушёл к своему джипу.

Марина осталась стоять, чувствуя холод внутри. Угроза прозвучала ясно, без намёков. Не лезь, а то сломаем не только ногу.

Вечером она встретила Ольгу у автобусной остановки. Та была бледная, нервная, руки дрожали.

— Марин, мне сегодня Колька сказал… Подошёл в курилке, ухмыльнулся гнилыми зубами: