«Поезжай, пока он спит»: анонимный подарок на свадьбу открыл мне страшную правду о муже

— Борис Аркадьевич либо просто наемный директор, который не понимает, что происходит. Либо он в доле с Лёшей. Либо он в доле с дядей Григорием, и они вместе доят «Стройлидер» через «Грандснаб», а Лёша — исполнитель. Вариантов — как блох на бездомной собаке.

— Ты обещала, что не будет многоходовок, — жалобно сказала я.

— Я ничего не обещала. Это твой муж устроил многоходовку. Я просто пытаюсь её размотать.

В коридоре щелкнул замок. Лёша. Я жестом показала Ирке: убирай бумаги. Ирка сгребла распечатки в сумку — за две секунды, я даже позавидовала скорости.

— Ирка! — Лёша вошел на кухню, широко улыбаясь. — Какие люди. Чай пьете?

— Сок. — Ирка помахала стаканом. — Обсуждаем твою жену. Она до сих пор не умеет варить борщ.

— А зачем? — Лёша обнял меня сзади и поцеловал в макушку. — Я сам сварю. У меня бабушкин рецепт.

Бабушкин рецепт. Я посмотрела на Ирку. Ирка посмотрела на меня. Мы обе подумали одно и то же: бабушка, Жанна Михайловна, судя по всему, много чего оставила внуку в наследство. И борщ был наименьшей из проблем.

Когда Ирка уходила, она задержалась в дверях и тихо сказала:

— Нужно найти дядю Григория. И нужно поговорить с бабушкой. Без Лёши.

— Я не могу поехать к ней в дом престарелых. Лёша узнает.

— Не ты. Я. Я представлюсь юристом из страховой. Скажу: стандартная проверка по имущественному страхованию. Старушки обожают разговаривать с официальными людьми.

— Ирка, это нечестно.

— Даша, — Ирка посмотрела мне в глаза. — Твой муж женился на тебе ради наследства. Ворует миллионы через бабушкину фирму и прячет плитку в её квартире. «Нечестно» — это его специальность. Не моя.

Она ушла. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла. Из кухни доносился Лёшин голос: он напевал что-то себе под нос, гремел кастрюлями. Варил борщ. По бабушкиному рецепту.

А еще нерешенный вопрос: кто подбросил конверт? Кто-то, кто знал про квартиру на Строителей. Кто-то, кто был на свадьбе. Кто-то, кому было выгодно, чтобы я узнала правду. Паша? Рустам? Борис Аркадьевич? Таинственный дядя Григорий?

«Кому выгодно» — первый вопрос, которому учат на юрфаке. Ирка знает. Я бухгалтер. Я привыкла к другому вопросу: «Где деньги?» Деньги были в коробках на улице Строителей.

А правда? Правда пока пряталась где-то между строк годового баланса фирмы «Стройлидер».

Ирка поехала в дом престарелых в четверг. Я хотела поехать с ней, но Ирка сказала: «Ты нервничаешь, как студентка перед экзаменом, бабка тебя раскусит в первые 30 секунд». И была права.

Дом престарелых назывался «Тихая гавань» — из тех названий, которые звучат ласково, а выглядят казенно. Ирка описала мне потом длинные коридоры, запах хлорки и вареной капусты, телевизор в холле, настроенный на канал с сериалами. Жанна Михайловна обитала в двухместной палате на третьем этаже; соседка, к счастью, была на процедурах, и они остались одни.

— Я представилась юристом из страховой, — рассказывала Ирка вечером по телефону. — Сказала, что проверяю имущественные вопросы по стандартной процедуре. Бабка посмотрела на меня как рентгеновский аппарат и сказала: «Девочка, я двадцать лет проработала начальником отдела кадров на заводе. Ты не из страховой. Что тебе надо?»

— И что ты сделала?

— Растерялась. Впервые за шесть лет юридической практики. Бабка — кремень. Глаза острые, голос командирский. Ей 78, а ощущение, что сидишь перед генералом.

— И ты?..

— Я сказала правду. Не всю, но достаточно. Сказала, что я подруга жены её внука Алексея. Что мы обнаружили нечто странное и хотим разобраться, прежде чем идти в полицию.

У меня похолодело в животе.

— Ты сказала «полиция»?

— Даша, это слово действует на людей определенного возраста как волшебное заклинание. Бабка сразу подобралась и сказала: «Садись, рассказывай подробно». Ирка рассказала про «Грандснаб», про завышенные цены, про коробки в квартире. Жанна Михайловна слушала молча. Не перебивала, не охала, не всплескивала руками. Только однажды попросила воды. А потом…

Ирка сделала паузу, и я услышала, как она наливает себе чай.

— Потом бабка сказала дословно: «Я знаю про фирму. Я сама подписала документы. Лёшенька объяснил, что это для дела. Что Гриша — то есть Григорий Алексеевич, второй сын — его обманывает с наследством, что Гриша хочет забрать всё: и квартиру, и дачу. Лёшенька сказал, что фирма — это способ защитить моё имущество. Я поверила, потому что Гриша действительно всегда был жадный, еще с детства».

Мне стало одновременно тошно и грустно. Лёша использовал бабушку. Сыграл на семейных обидах, на старой ревности между братьями — Павлом и Григорием, — которая, видимо, перешла по наследству от отцов к сыновьям. Бабушка подписала документы, потому что хотела защитить внука от «жадного» сына. А внук тем временем воровал миллионы.

— Дальше интереснее, — продолжила Ирка. — Я спросила: «А вы знаете, что через фирму вашего внука проходят десятки миллионов?» Бабка побледнела. Реально побледнела. Я даже испугалась: всё-таки 78 лет, дом престарелых, давление. Но она справилась, выпила воды и сказала: «Нет. Лёшенька говорил, что фирма маленькая, для закупок на ремонт. Тысяч на сто-двести».

Сто-двести тысяч. Лёша сказал бабушке про сто-двести тысяч, а прогонял через фирму 38 миллионов в год. Масштаб вранья впечатлял даже меня, а я всё-таки замужем за этим человеком.

— И последнее, — Ирка понизила голос. — Я спросила про завещание. Бабка помолчала долго, потом сказала: «Завещание я написала месяц назад. Всё Лёшеньке. Квартиру, дачу, долю в фирме. Гриша и так устроен, у него свой бизнес, деньги, машина. А Лёшенька сирота: отец умер, мать бросила. Мне его жалко было. А теперь вот…» И замолчала. И заплакала. Тихо, без звука, только слезы по щекам. Я сидела рядом и не знала, куда деться. Потом она вытерла лицо и сказала голосом абсолютно железным: «Передай этой девочке, Лёшиной жене. Пусть зайдет ко мне. Пусть зайдет, и мы вместе решим, что делать с этим прохвостом».

Прохвост. Бабушка-кадровик знала правильное слово.

Я поехала к Жанне Михайловне в субботу. Лёше сказала, что еду к матери помогать пересаживать рассаду. Лёша не заподозрил: рассада в марте — святое дело, тут вопросов не бывает.

«Тихая гавань» выглядела именно так, как описала Ирка: длинные коридоры, хлорка, капуста, телевизор. Жанна Михайловна ждала меня в палате — сидела на кровати, прямая, как линейка, в шерстяной кофте и с прической, уложенной так тщательно, будто собиралась на партсобрание.

— Значит, ты Даша, — сказала она, разглядывая меня. Глаза действительно были как рентген: серые, цепкие, не старушечьи.

— Я Даша.

— Садись. Чай не предлагаю, здешний чай пить невозможно. Это не чай, это воспоминание о чае. Рассказывай, что мой внук натворил.

Я рассказала. Подробнее, чем Ирка, с цифрами, с документами, с фотографиями коробок на телефоне. Жанна Михайловна слушала, иногда кивала, иногда хмурилась.

— 38 миллионов, — повторила она, когда я закончила. — За год. Через мою фирму.

— Да.

— И я учредитель. По документам я украла эти деньги.

— По документам — да.

Жанна Михайловна посмотрела в окно. За окном был двор дома престарелых: скамейки, голые кусты, бабушка в инвалидном кресле на дорожке. Тишина, от которой хотелось кричать.

— Я всю жизнь проработала честно, — сказала Жанна Михайловна тихо. — 32 года на заводе. Ни одного выговора, ни одной жалобы. Грамоты, благодарности. Вышла на пенсию, и вот… Внук, которого я вырастила, записал на меня воровскую контору. И я, дура старая, подписала не глядя, потому что Лёшенька сказал…

Она замолчала. Я тоже молчала. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что любые слова были бы лишними.

— Ладно, — Жанна Михайловна выпрямилась еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. — Слезы потом. Сначала дело. Что нужно, чтобы это прекратить?

— Нужно закрыть «Грандснаб». Вы учредитель, вы можете инициировать ликвидацию. И сменить генерального директора.

— Хорошо. Что еще?