После смерти молодой роженицы врач забрал одного из близнецов к себе, и спустя восемнадцать лет прошлое вернулось к нему

Следующие дни были похожи на перемирие после тяжёлого сражения. Мирон оставался в больнице под наблюдением. Назар Семёнович приходил каждый день, но долго не решался войти в палату. Он стоял в коридоре, разговаривал с врачами, просматривал назначения, уточнял показатели, но у двери сына останавливался, будто перед запретом, который сам не мог нарушить.

Он боялся увидеть в глазах Мирона холод. Боялся, что сын отвернётся. Боялся, что простое «уйди» окажется страшнее любого суда.

Степан Яковлевич и Данило тоже почти не покидали больницу. Они поселились неподалёку и каждый день проводили рядом с Мироном. Данило заходил чаще всех. Сначала он говорил слишком много — о занятиях, тренировках, друзьях, о доме, где вырос. Слова сыпались из него неловко и поспешно, словно он пытался за несколько часов засыпать пропасть восемнадцати лет.

Мирон слушал. Иногда молчал так долго, что Данило начинал теряться. Но потом задавал вопрос — тихий, точный, неожиданный, и разговор оживал. Он узнавал брата как другой вариант собственной судьбы: здоровый, уверенный, шумный, привыкший к открытому пространству и быстрым движениям. Данило, в свою очередь, открывал для себя Мирона — человека тонкого, внимательного, умеющего видеть то, мимо чего другие проходили не замечая.

Однажды Данило принёс альбом и карандаши. Он не знал, зачем сделал это, пока Мирон, переворачивая страницы, не спросил:

— Хочешь, я тебя нарисую?

— Меня? — Данило удивился, но сразу кивнул. — Хочу.

На следующий день он сидел у окна и старался не двигаться. Мирон работал медленно, сосредоточенно. Карандаш шуршал по бумаге. Разговоров почти не было, но молчание не давило. В нём происходило другое знакомство — без поспешных вопросов, без обвинений, без попытки сразу стать близкими.

Когда рисунок был готов, Мирон протянул лист брату.

Данило увидел себя не таким, каким привык казаться. Не дерзким, не уверенным, не громким. На бумаге смотрел юноша с настороженными глазами, в которых прятались обида, одиночество и потребность быть понятым.

— Это правда я? — спросил он тихо.

— Таким я тебя увидел.

Данило долго разглядывал портрет, потом поднял глаза.

— Никто ещё так не смотрел на меня.

Вечером он показал рисунок Степану Яковлевичу. Старик рассматривал его долго, почти с благоговением.

— Он видит глубоко, — сказал наконец. — Как Оксана. Она тоже умела замечать душу.

Потом аккуратно вернул лист.

— Завтра я поговорю с Коваленко. Хватит воевать, когда мальчики уже пытаются строить мост…