Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Есть женщины, которых не видно даже в собственной жизни. Они сидят за столом, отвечают на вопросы, ездят по врачам, глотают таблетки. Делают всё, что от них ждут.

И однажды кто-то, совершенно посторонний, прикасается к ним и отшатывается. Не потому, что нашёл болезнь. А потому, что не нашёл человека.

Это история о вере. О семи годах, которые из неё вынули. И о том, что иногда возвращение к себе начинается с двух слов, сказанных тихо в деревенской избе чужой старухе: «Выйдите вон».

В четыре утра Богдан гремел термосом так, будто готовился к дальней экспедиции, а не к трёхчасовой поездке в деревню. Оксана стояла у окна в тёмной комнате и смотрела на улицу.

Внизу горел один фонарь, качался от ветра, бросал качающиеся тени на мокрый асфальт. Она не могла сказать, сколько уже так стоит. Полчаса? Три минуты? Последние несколько лет она плохо чувствовала время: оно то тянулось, как гудрон, то вдруг исчезало кусками, и обнаруживалось, что прошла неделя, а она её почти не помнит.

В тёмном стекле отражалась женщина в ночной рубашке. Оксана задержала взгляд на этом отражении и отвела его. Знакомое лицо, но как-то не очень.

— Оксан, ты оделась? — крикнул Богдан из кухни. — Мама уже внизу.

Оксана пошла в прихожую.

На вешалке висела куртка, синяя, с капюшоном на кнопках. Свекровь привезла её две недели назад: тёплая, удобная, как раз для дороги. Оксана тогда кивнула.

Куртка была нормальная. Возражать было не о чём. Она надела куртку, застегнула молнию снизу вверх.

Подумала мельком: а когда она последний раз сама выбирала одежду в магазине? Не вспомнила. Видимо, давно. У подъезда было холодно и темно, ноябрь не торопился расцветать.

Свекровь, Галина Степановна, стояла у машины в длинном пальто и прижимала к груди льняной мешочек обеими руками, так, как прижимают что-то хрупкое и очень ценное. В мешочке была икона Богородицы. Галина Степановна взяла её с собой ещё на второе ЭКО, потом на третье, и теперь, судя по всему, икона стала постоянным членом их маленькой делегации.

Мать Оксаны, Лариса Петровна, стояла чуть поодаль и листала папку прямо на улице, под фонарём, будто боялась, что врач появится из темноты и потребует анализов прямо сейчас. Папка была толстая, туго набитая, с торчащими уголками распечаток. За семь лет в неё поместились три клиники, два города и столько медицинских терминов, что Оксана при желании могла бы сдать вступительный экзамен в мединститут.

Они поздоровались немного скованно, как соседи в лифте. Между матерью и свекровью давно жило что-то невысказанное — не злость, не обида, а скорее два разных мнения о том, чья версия спасения Оксаны правильная. Это что-то никуда не делось и сейчас просто молча ехало вместе со всеми.

Оксана села на заднее сиденье, как всегда, не думая. Свекровь устроилась справа, мать — слева. Оксана оказалась между ними, как бутерброд.

Богдан захлопнул багажник, сел за руль и посмотрел в навигатор.

— Ну, с Богом! — сказал он бодро и тронулся.

Двор медленно уплыл назад.

Оксана не отрывалась от стекла. Первый час дороги Оксана провела как рыба в аквариуме: снаружи всё двигалось, говорило и жило, а она сидела и смотрела сквозь стекло. Галина Степановна достала икону из мешочка и начала читать молитву тихо, губами, держа образок на ладонях.

Шелест губ сливался с шумом мотора. Лариса Петровна открыла папку и заговорила с Богданом деловито, с цифрами:

— Вот смотри, здесь видно: АМГ после третьего протокола снизился.

Она листала страницу, не поднимая глаз.

— Репродуктолог говорил, что это временно, но я не уверена.

— Угу, — отвечал Богдан, поглядывая на дорогу. — А этот показатель критический?

Они обсуждали тело Оксаны с такой сосредоточенностью, с какой обсуждают смету на ремонт. Оксана сидела между ними и слышала каждое слово.

Она вставила наушник в одно ухо, музыки там не было — просто затычка от звука. Немного помогало. За окном тянулось серое ноябрьское поле.

Провода. Редкие деревья с голыми ветками. Взгляд Оксаны скользил по этому пейзажу, не цепляясь ни за что.

Думать стало как-то не обязательно, мысли в последнее время приходили сами, когда хотели, и уходили тоже сами. Она их не задерживала. Свекровь закончила молитву и, перегнувшись, перекрестила Оксану.

Оксана не шелохнулась. Богдан свернул на заправку размяться и взять кофе. Лариса Петровна вышла пройтись.

Галина Степановна осталась и немедленно развернулась к Оксане.

— Ты знаешь, соседке Светлане помогло, — сказала она негромко, будто сообщала государственную тайну. — И Валентине из церкви.

— Не просто так люди едут, Оксана. Не просто так.

Оксана уставилась на бежевый подголовник переднего сиденья.

— Ага, — сказала Оксана.

— Всё будет хорошо, доченька.

Галина Степановна накрыла её руку своей тёплой, мягкой ладонью. Оксана опустила взгляд на эту руку.

Подумала: добрая рука. Чужая. За семь лет столько рук держало её за руку: врачи, родственники, однажды даже незнакомая женщина в очереди в клинике, которая шепнула: «Держись, милая».

Оксана держалась. Она очень хорошо держалась. Вернулся Богдан с тремя стаканчиками, раздал.

— Ты пьёшь сладкий, да? — спросил он, протягивая Оксане стаканчик.

Она взяла. Несладкий кофе Оксана начала пить три года назад, когда сменили протокол и диету.

Богдан, видимо, запомнил её прежней — той, которая клала два кусочка сахара и долго размешивала. Той уже не было. Оксана отпила сладкий горячий кофе и ничего не сказала.

На втором часу дороги мать и свекровь начали спорить — тихо, но слышно, — чья идея была ехать именно к этой знахарке.

— Я нашла адрес, — говорила Лариса Петровна.

— Через мою знакомую, — не соглашалась Галина Степановна.

— Главное — результат, — примирительно бросил Богдан.

Слово «результат» упало в воздух и осталось висеть. Оксана нашла на джинсах маленькое пятно от вчерашнего чая, рыжеватое, с размытым краем.

Она вчера увидела его и не стала отмывать. Было всё равно. Она вспомнила первое ЭКО: как верила по-настоящему, до дрожи.

Как плакала потом, закрывшись в ванной и включив воду, чтобы не слышали. То желание, живое, острое, она помнила хорошо. Только теперь не могла с уверенностью сказать, было ли оно её.

Или она уже тогда хотела то, чего хотели все вокруг, и просто не различала разницы. За окном кончилось поле. Начался лес, тёмный, плотный, ноябрьский.

Деревня открылась неожиданно. Двадцать домов, колодец с покосившейся крышей, собака на цепи, которая проводила машину равнодушным взглядом. Богдан сверился с телефоном и свернул к крайнему дому, старому, с резными наличниками, выкрашенными в синий.

Кто-то следил за этим домом, краска свежая, крыльцо подметено. Все вышли. Лариса Петровна поправила папку подмышкой.

Галина Степановна достала икону. Богдан одёрнул куртку — привычный жест перед важной встречей. Оксана вышла последней.

Встала у машины, положила руку на холодное зеркало заднего вида. Они уже шли к крыльцу, все трое, почти синхронно, как будто репетировали. Никто не оглянулся.

— Оксан, идёшь? — наконец крикнул Богдан, не останавливаясь.

Она убрала руку с зеркала. И пошла…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇