Прошло тридцать лет, но учитель побледнел, едва увидел женщину, которую я назвал своей женой

— Я возвращалась с занятий через старый парк, — сказала она. — Хотела сократить дорогу. Был поздний вечер, фонари то ли не горели, то ли светили так слабо, что от них не было толку. Ветер шевелил листья, и весь парк казался пустым. А потом я услышала голоса. Мужской и женский.

Она говорила медленно, будто каждое слово вытаскивала из раны.

— Женщина просила. Не помню слов, помню только тон. Такой, когда человек уже понимает, что его не услышат, но все равно умоляет. Мужчина отвечал зло. Я остановилась. Думала: уйти? Позвать кого-нибудь? Потом раздался короткий сдавленный крик. И я шагнула ближе.

Олеся обхватила себя руками.

— За деревьями я увидела Кирилла Середу. Его знали все. Сын влиятельной семьи, любимец местных начальников, человек, которому многое сходило с рук еще мальчишкой. Он держал девушку у дерева. Я видела его лицо в лунном свете. Не забуду никогда. В нем не было ни жалости, ни страха, одна ярость. Я хотела закричать, но голос пропал. А под ногой у меня хрустнула ветка.

Она резко вдохнула.

— Он обернулся. Наши глаза встретились. Одного мгновения хватило, чтобы понять: он меня видел. И если я останусь, следующей буду я. Я побежала. Не разбирала дороги. Падала, поднималась, неслась дворами, переулками, пока не поняла, что шаги позади стихли.

В кухне стало холодно. Я сидел напротив женщины, с которой прожил полжизни, и видел перед собой испуганную девчонку, бегущую через темный город.

— Я спряталась в каком-то проходном дворе, — продолжила она. — И там впервые подумала ясно. Он видел мое лицо. Он знает, кто я. У него связи, деньги, люди. Он найдет меня. Завтра, через неделю, через месяц — но найдет. Я не могла идти домой. Не могла идти к следствию. Тогда я верила, что его фамилия закроет любой рот.

Она помолчала.

— И я вернулась к реке. К той девушке.

У меня сжались пальцы.

— Она была мертва, Мирон. Ее уже нельзя было спасти. А я еще могла спастись. Лицо у нее было повреждено так, что узнать ее было трудно. Я была в ужасе, почти не понимала, что делаю. Сняла с себя медальон, браслет, кольцо матери — все, по чему меня могли опознать. Надела на нее. Сделала так, чтобы в ней увидели Олесю Кравец.

Она не оправдывалась. Не пыталась сделать свой поступок благородным или разумным. В ее голосе звучал тот самый ужас, который, наверное, и двигал ею тогда. В юности человек еще верит, что смерть можно обмануть быстрым решением, что если исчезнуть достаточно убедительно, то прошлое отстанет. Она не думала о протоколах, родственниках, будущих могилах. Она думала только о глазах Середы, которые успели увидеть ее в темноте.

— Господи, — вырвалось у меня.

— Да. Я ушла, оставив ее под своим именем. Тогда я не знала, кто она. Узнала гораздо позже. Марьяна Бойко. Она приехала погостить к родственнице и пропала в ту же ночь. Ее искали, но не нашли. Потому что она лежала в моей могиле…