В новой квартире кот вёл себя странно возле одной стены, и вскоре стало ясно, что не просто так
— Да не смей ты меня учить, как жить! — Дмитрий так хлопнул дверцей кухонного шкафа, что с верхней полки посыпалась соль.
Мария стояла у раковины с мокрой губкой в руке и смотрела на него, не моргая. Вода из крана текла тонкой струйкой, ударяла в тарелку, разбивалась на брызги, но она не могла заставить себя повернуть вентиль. В груди было пусто, будто кто-то вынул оттуда все теплое и оставил только холодный воздух.
— Я не учу, — тихо сказала она. — Я спрашиваю, почему ты заложил мою машину без моего согласия.
Дмитрий резко повернулся. У него под глазами уже неделю лежали темные тени, щетина лезла клочками, а рубашка была мятая, будто он спал в ней прямо за рулем. Он провел ладонью по лицу, поморщился и глухо выдохнул.
— Потому что иначе мы бы не въехали в эту квартиру.
— Мы? — Мария усмехнулась, но усмешка вышла кривой и больной. — Мы решили покупать квартиру вместе. Мы решили брать кредит вместе. А мою машину ты заложил один. И договор подписал один.
— Не начинай.
— Я уже начала, Дима.
Из коридора донеслось низкое, злое шипение. Потом — сухой удар когтей по гипсокартону.
Старый кот, рыжий, облезлый на боках, с белесым бельмом на левом глазу, стоял напротив стены между комнатой и кладовкой. Спина дугой, хвост трубой, уши прижаты. Он смотрел в одну точку, туда, где под свежими обоями пряталась ровная белая плита, и шипел так, будто за стеной притаился враг.
— Вот еще этот полоумный, — Дмитрий вылетел из кухни. — Барсик! Пошел отсюда!
Кот не двинулся. Он ударил лапой по стене, сорвал тонкую полоску обоев, снова зашипел и хрипло мяукнул, почти человечески, с надрывом.
Мария машинально сделала шаг к нему.
— Не трогай его.
— Да что ты с ним носишься? — Дмитрий сорвался на крик. — Нам продавщица ясно сказала: забирайте кота вместе с квартирой или ищите другую сделку. Вот и получили. Квартира старая, кот старый, долги новые. Полный комплект.
Мария стиснула губы. Ей хотелось сказать, что кот не виноват. Что он первые дни прятался под ванной и не ел, пока она не поставила рядом миску с теплой курицей. Что он дрожал, когда кто-то повышал голос. Что каждую ночь приходил к их дочке Соне и ложился у кровати, как маленький сторож.
Но спорить уже не было сил.
Они купили эту двухкомнатную хрущевку три недели назад. Пятый этаж без лифта, облезлый подъезд, запах старых батарей и сырости, двор с кривыми качелями. Зато своя. Не съемная однушка, где хозяйка могла заявиться в субботу утром без звонка. Не комната у родственников, где приходилось улыбаться и благодарить за каждый угол. Своя квартира — эти слова Мария повторяла про себя, когда подписывала бумаги у нотариуса, когда грузчики заносили диван, когда Соня прыгала по пустой комнате и кричала, что у нее теперь будет настоящий письменный стол.
Продавала квартиру племянница умершей хозяйки, Ольга Савчук. Сухая женщина лет сорока пяти, с аккуратной стрижкой и тонкими пальцами, на которых блестели два кольца. Она торопила, нервничала, говорила, что живет далеко, что ей некогда заниматься старьем, что документы чистые, долгов нет, ремонт сделан «под себя», только заезжай.
— Единственная просьба, — сказала она тогда, уже в дверях. — Кота не выгоняйте. Он тетин. Старый совсем. Приют не возьмет, на улицу жалко. Я бы забрала, но у сына аллергия.
Кот в тот день сидел на подоконнике и смотрел на них мутным глазом. Когда Ольга попыталась погладить его, он шарахнулся так резко, что сбил горшок с засохшей геранью.
— Дикий стал после смерти тети, — усмехнулась Ольга. — Раньше нормальный был.
Мария тогда почувствовала неприятный укол под ребрами. Не от кота — от интонации. Слишком быстро, слишком гладко Ольга говорила о смерти. Словно речь шла не о человеке, а о сломанном стуле.
Но квартира была дешевле рынка. И Дмитрий, который полгода метался между банками, заемщиками и расчетами, смотрел на Марию так, будто эта сделка — их последняя лодка перед темной водой.
— Маш, мы вытянем, — шептал он ночью, когда Соня спала между коробками. — Надо только зацепиться.
Мария верила. Очень хотела верить…
