Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

— сухой, едва слышный шелест заставил его поднять голову. Ксения смотрела на него ясными, несмотря на слабость, глазами. — Будьте любезны, одолжите ваш телефон. Мне необходимо сделать один звонок.

Он молча достал из кармана потертый кнопочный аппарат с поцарапанным экраном и протянул девушке. Пластик сохранил тепло его ладони.

— Смартфоны легко отследить, если Артур догадается подключить свои связи в органах, — она произнесла это, с трудом нажимая непослушными пальцами на тугие резиновые кнопки. — А этот старый аппарат не привлечет внимания.

Она прижала телефон к уху. В ночной тишине вагона Антон отчетливо слышал длинные, тоскливые гудки. Наконец, на том конце сняли трубку.

— Катенька, доброй ночи. Да, это я. — Голос Ксении мгновенно преобразился, обретя стальные, властные нотки, совершенно не вязавшиеся с ее хрупкой фигурой. — Слушай меня внимательно и не задавай вопросов. Завтра утром, как только придешь в контору, забери из моего сейфа синюю папку с литерой «Г». Да, ту самую. Запри ее в банковской ячейке. Если придут Артур или Жанна Гутман и спросят об этом документе, скажи, что без меня ты дать его не можешь, а я уехала в незапланированный отпуск и связи со мной нет. Все поняла? Умница.

Ксения сбросила вызов и обессиленно откинулась на жесткую подушку, возвращая телефон Антону. На ее лбу выступила мелкая испарина.

— Вы рискуете всем ради незнакомого старика и чужого наследства, — тихо произнес врач, убирая аппарат обратно в карман пальто. — Они чуть не убили вас. Почему просто не отказаться от этого дела? В 2013 году за такие деньги люди стирают друг друга в порошок. Вы юрист, вы знаете это лучше меня.

— Я дала слово. — Ксения повернула голову, встретившись с ним взглядом. В ее глазах отражался тусклый свет вагонной лампы. — Когда Лев Исакович подписывал бумаги, его руки дрожали так, что ручка рвала бумагу. Но в его взгляде было нечто такое, что заставило меня поверить. Этот документ — единственное, что удерживает его на этом свете. Правосудие бывает разным, Антон Ильич. Иногда оно носит мантию судьи, а иногда — форму последней воли умирающего.

— Какое правосудие может быть для человека, укравшего чужую жизнь? — Пальцы Антона сжали край столика. Внутри снова начала подниматься темная удушливая волна старой обиды. — Мой отец гнил в лагерном бараке, пока этот деятель получал международные премии за его кардиологические разработки. Вы думаете, можно выписать чек и купить себе прощение?

Ксения помолчала, прислушиваясь к перестуку колес на стыках рельсов.

— Я не знаю, можно ли простить такое, — честно ответила она, и в ее голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Но я знаю, что вы едете туда не ради его миллионов. Вы едете, чтобы похоронить свое прошлое. Иначе оно будет отравлять вас до конца ваших дней.

Утро встретило их на перроне столичного вокзала промозглой сыростью и запахом горелого машинного масла. Город гудел, спешил, перемалывая людские судьбы в своих бетонных жерновах, совершенно равнодушных к двум уставшим путникам. Мокрый снег таял, не успевая коснуться асфальта, превращаясь в грязную серую кашицу. Антон отдал последние смятые купюры хмурому таксисту, и старая иномарка повезла их на окраину столицы, туда, где за высоким кованым забором прятался в сосновом бору элитный частный хоспис.

Контраст между обшарпанной клиникой в Белоозерске и этим местом оглушал. Здесь не было запаха хлорки, не было облупившейся краски на стенах и стонов в коридорах. Воздух пах свежей хвоей, дорогой ванильной мастикой, которой натирали паркет, и чистым медицинским кислородом. Толстые ковры пастельных тонов полностью поглощали звуки шагов, создавая иллюзию абсолютного пугающего вакуума. Это было царство комфортного, оплаченного по высокому тарифу увядания.

Главный врач хосписа, седовласый мужчина в безупречно сидящем костюме под белоснежным халатом, встретил Ксению с нескрываемым удивлением:

— Ксения Андреевна? Мы не ждали вас так скоро. И, признаться, ваш вид… Вы нездоровы?

— Небольшая простуда, Петр Сергеевич. Благодарю за заботу, — Ксения профессионально выровняла осанку, скрывая слабость. — Это Антон Ильич Миронов. Лев Исакович Гутман поручил мне найти его. Наш клиент еще…

— Лев Исакович очень плох, — главный врач понизил голос, бросив быстрый оценивающий взгляд на потертое пальто Антона. — Мы перевели его на искусственную вентиляцию легких два дня назад. Но сегодня утром он пришел в сознание и потребовал отключить аппарат. Он ждет. Пройдемте, это на втором этаже, палата номер семь.

Они поднимались по широкой лестнице с дубовыми перилами. Каждый шаг давался Антону с неимоверным трудом. Грудь налилась свинцом, дышать стало больно, словно он глотал битое стекло. Двадцать четыре года он представлял себе этот момент. Представлял, как бросит в лицо предателю самые жестокие, самые горькие слова. А сейчас, стоя перед массивной дверью красного дерева с золотистой табличкой, он чувствовал лишь сосущую пустоту.

Петр Сергеевич деликатно приоткрыл дверь и отступил в сторону, пропуская Антона и Ксению. В просторной палате, залитой мягким утренним светом, царила тишина, нарушаемая лишь ритмичным синтетическим вздохом кислородного концентратора. Посередине на сложной многофункциональной кровати лежал человек. Точнее, то, что от него осталось. Лев Исакович Гутман, некогда всесильный фармацевтический магнат, чье лицо смотрело с обложек глянцевых журналов, превратился в высохшую невесомую мумию. Полупрозрачная кожа туго обтягивала острые скулы, седые редкие волосы разметались по белоснежной подушке. Кисти рук, испещренные синими венами и темными пятнами, безвольно лежали поверх одеяла, переплетенные прозрачными трубками капельниц.

При звуке шагов старик медленно повернул голову. Его глаза, неестественно яркие, выцветшие, почти прозрачные, впились в лицо Антона. В этой палате пахло уходом, пахло последней чертой. Антон сделал шаг вперед. Ковер заглушил звук его поступи. Старик смотрел на него снизу вверх, и вдруг в его груди что-то булькнуло, сорвавшись в сухой мучительный кашель. Тонкие губы дрогнули, силились произнести слово. Антон подошел ближе. Пальцы легли на прохладный хромированный поручень кровати. Металл холодил кожу, но этот холод помогал Антону удерживать связь с реальностью.

Старик судорожно втянул воздух, дрожащей, почти прозрачной рукой стягивая маску на подбородок. Аппарат протестующе запищал, но Петр Сергеевич, стоявший у дверей, лишь молча нажал кнопку отключения тревоги и бесшумно вышел в коридор, оставив их наедине. Ксения замерла у окна, превратившись в безмолвную строгую тень.

— Илья…