Сюрприз, который ждал меня в брачную ночь вместо романтики

— Решил? — спросил он.

Артем кивнул. Слова были лишними. Отец не любил разговоров, когда и так все ясно.

— Ну, — он откашлялся, — держись там. Не лезь, куда не надо. Я тебя знаю. Если кто крикнет, ты встанешь. Там не Светлый, там чужое.

— Понял, — коротко ответил Артем и впервые за утро ощутил, как в груди сжимается комок.

Отец встал, подошел ближе и крепко обнял его. Не по-киношному, недолго, а по-мужски. Один раз, сильно, как будто передавал через руки все, что сам уже не успевал сделать. Потом отступил и отвернулся к окну. У отца дрогнул подбородок, но он не позволил себе ни слова сверху.

Мать вышла тихо, опираясь на стену. Ее шаги стали осторожными, будто каждый был выверен заранее. На ней был старый теплый халат, который она любила еще до больницы, и платок, завязанный небрежно. Руки уставали.

— Сынок, — сказала она, и голос ее сразу выдал, как ей страшно.

Артем подошел, попытался улыбнуться, но вышло плохо.

— Мам, я быстро. Заработаю, все закроем, дом не отдадим.

Она кивала, как будто соглашалась, но в глазах стояли слезы. И эти слезы были не из слабости, а из материнского знания, что «быстро» в жизни бывает редко. Она полезла в карман халата и достала смятый конверт.

— Возьми, — протянула она.

Артем машинально отодвинул руку:

— Мам, не надо.

— Надо, — сказала она так твердо, что он остановился. — Там… там немного, но дорога есть дорога. И еда. И чтоб не унижался, понимаешь?

Он понял, и от этого стало горько, потому что «немного» для них значило последнее. Он взял конверт, ощущая, будто берет не деньги, а часть ее сил.

— Спасибо, — выдавил он.

Она тронула его щеку пальцами, ладонь у нее была теплой, но легкой, как лист.

— Ты только звони, — прошептала она. — Не пропадай, я тебя умоляю.

В дверях показалась Оксана. Сестра была из тех девчонок, которые стараются держаться бодро даже тогда, когда внутри все рушится. Волосы собраны в хвост, глаза красные, но подбородок упрямый. Она не плакала при матери, берегла ее. Подошла, сунула Артему в руки его потрепанный чемодан.

— На, — сказала и отвела взгляд. — Я… Я там кое-что положила, чтоб ты не был голодный.

— Оксан… — он хотел сказать что-то важное, но слова вязли.

— Не начинай, — перебила она. — Просто… Ты там не геройствуй. И смотри, если что, сразу домой. Понял?

Он кивнул и вдруг почувствовал, как резко стало тесно в этой кухне, где все знакомо до трещины на линолеуме. Тесно не от стен, а от того, что уходишь, а они остаются.

Калитка скрипнула, как всегда. Двор был серый, февральский, с низким небом и мокрым снегом по краям дороги. Соседский пес лениво поднял голову, будто тоже понимал, что происходит. Мать вышла следом, закутанная в платок, и остановилась у калитки. Отец стоял чуть дальше, возле сарая, будто специально держал дистанцию, чтобы не выдать себя лишним движением. Оксана вцепилась в рукав куртки, будто удерживала себя от того, чтобы броситься ему на шею.

Автобус до столицы региона должен был подойти через 10 минут. Рейсовый, старый, с облезлой надписью на боку, пахнущий соляркой и чужими сумками. Артем поднял чемодан и сделал шаг к дороге. Мать всхлипнула.

— Артем! — позвала она.

Он обернулся. Она сжала губы, чтобы не разрыдаться громко, и вытерла щеку рукавом.

— Вернись! — сказала она. — Только вернись! Я не про деньги. Я про тебя!

Он подошел ближе, обнял ее крепко, осторожно, чтобы не сделать больно. Она прильнула к нему, как будто хотела запомнить запах сына, его тепло, его вес.

— Вернусь, мам! Я обещаю!

Отец подошел тоже, сжал Артему плечо, коротко, сильно.

— Держись! — сказал он. — И помни, ты Соколов!

Артем сел в автобус. Окно было в разводах, но он все равно смотрел наружу. Пока водитель стучал по панели и ругался на мороз, Артем видел, как мать стоит у калитки, не уходя, как будто пока она стоит, он еще рядом. Оксана махнула рукой — быстро, резко, чтобы не расплакаться. Отец поднял ладонь и сразу опустил, словно это движение было для него слишком личным.

Автобус дернулся и покатил по дороге. Поселок поплыл назад: знакомые дома, магазин с выцветшей вывеской, школа, возле которой Артем когда-то таскал Оксану на санках, когда она была маленькая и смеялась так громко, что слышал весь квартал. Он вспомнил детство, как отец поднимал его затемно, ставил рядом на поле, показывал руками землю и говорил: «Земля кормит тех, кто не врет. Если трудиться, она отдаст». Артем тогда верил, что так будет всегда, что дом — это навсегда, что мать всегда сильная, что отец — железный, что уехать можно только в кино.

А теперь он ехал с мятым листком в кармане. На листке — адрес агентства, который он переписал дрожащей рукой с экрана ноутбука. Чужие названия улиц, непонятные слова, которые он проговаривал про себя, чтобы не забыть. И одно слово, от которого внутри все переворачивалось: «Дубай».

В мегаполисе он вышел на вокзале среди толпы. Город шумел, машины сигналили. Люди торопились так, будто у них у всех есть дела, а у него только одна цель. Он нашел дешевую комнату на ночь, потому что в агентство можно было идти только утром. Лег на узкую кровать в чужой квартире, где пахло чужой едой и стиральным порошком, и долго смотрел в потолок. Телефон мигал сообщениями. Оксана написала: «Доехал?». Мать не писала. Она не хотела тревожить, но Артем и так чувствовал ее тревогу через расстояние. Он ответил сестре коротко: «Доехал. Завтра все узнаю».

Потом набрал мать: