Тайный план мужа: жена прислушалась к шепоту сына и обнаружила в доме то, что муж готовил к их возвращению

В комнате, где сидели мы, воздух как будто взорвался тишиной. В кабинете наверху, напротив, раздался странный, глухой, сдавленный звук, который, наверное, мог быть и смешком, и стоном, и любым другим проявлением души, столкнувшейся с тем, чего она не ожидала. Потом послышался шорох, как будто кто-то резко поднялся, сдвинул стол. «Вы врете», — просипел Сергей. Голос сорвался. «Нет, — все так же ровно ответила она. — Я никогда не трачу ложь на тех, кто этого не стоит. Вы с Никитой вчера были в морге? Были, подписи ставили? Нет. Ты только по телевизору рассказывал, как тяжело опознавать тела, не видев их. Ты просто решил, что пожар сделал за тебя всю грязную работу. А он, как назло, оставил самым важным свидетелям шанс вылезти из этого пламени. Они были не в доме, когда все началось. Твой план дал трещину там, где ты меньше всего ожидал — в детской голове, которая оказалась внимательнее твоих головорезов. И теперь этот мальчик может рассказать, что слышал утром, а его мать подтвердить то, что видела ночью. Плюс, как ты понимаешь, есть блокнот. Так что твой образ бедного вдовца только что рухнул еще до того, как успел выстояться».

Наверху снова что-то грохнуло. Я дернулась. Никита прижался ко мне, глаза его были круглыми. Он, конечно, не понимал всех слов, но чувствовал напряжение каждой клеточкой. «Где они?» — прохрипел Сергей. И в этом коротком вопросе было все — страх, ярость, неверие. «Не там, где ты их оставил, — сухо ответила Бронислава. — И не там, где ты рассчитывал увидеть их имена в бумагах. Этого тебе знать не нужно. По крайней мере, до того момента, пока с тобой не поговорят следователь и прокурор в присутствии адвоката. Они за чаем у меня на кухне? Ты пришел сюда думать, что можешь диктовать условия. Но времена немного изменились, Сереж. Теперь тебе будут диктовать».

В следующую секунду в коридоре наверху раздались уже совсем другие шаги — несколько пар тяжелых ботинок, короткие команды, глухое «откройте». Полиция, которая, услышала, наверное, все в подъезде. Дверь консультации щелкнула уже не по воле хозяйки, а под тяжестью чужой руки. И в пространство, где десятилетиями обсуждали завещания, разводы и соседские споры, вошел иной воздух — с запахом мокрых шинелей, бумаги и чужой власти. Я поймала себя на том, что держу Никиту так крепко, что он почти не дышит, но не могла отпустить.

«Сергей Петрович, — раздался знакомый по телефону, но теперь уже очень близкий голос Медведева. — Вы как раз тот, кого я хотел увидеть сегодня. Как удачно, что вы пришли к своей давней знакомой. И как интересно, о чем вы тут беседовали. Думаю, мы скоро внимательно это обсудим в другом месте. Пока же у меня к вам есть несколько вопросов по поводу одного пожара и некоторых записей в одном очень любопытном блокноте. Прошу пройти со мной. Возражения можете изложить своему адвокату позже».

Дальше все смешалось: обрывки фраз, шорохи, звук щелкнувших металлических застежек, короткое «вы не имеете права», холодное «это мы еще посмотрим». И уже через несколько минут шаги двинулись обратно по коридору, вниз по лестнице. Потом хлопнула входная дверь подъезда, и наступила тишина. Только сверху донесся тихий, усталый стук чашки о стол — это Бронислава, оставшаяся одна в опустевшем кабинете, наконец позволила себе сделать глоток чая, который остыл за все это время.

Я сидела на диване, все еще не веря, что один этап этой длинной, чудовищной истории только что закончился буквально в нескольких шагах от меня. Что человек, который еще недавно обнимал меня в аэропорту, сейчас с вытянутыми назад руками идет по лестнице не как хозяин жизни, а как подозреваемый. Впереди у нас было еще много неизвестного — следствие, допросы, суд. Но я уже точно знала: из того пламени мы вышли не зря. И назад нас туда никто уже не загонит.

Когда дверь подъезда сверху наконец захлопнулась и в коридоре воцарилась та самая тишина после бури, я долго еще сидела на диване, вцепившись в плечо Никиты, как будто боялась, что вместе с Сергеем из дома уведут и нашу хрупкую, едва-едва выстроенную безопасность. Только когда в замке тихо повернулся ключ и в комнату вошла Бронислава, я позволила себе выдохнуть. Она выглядела привычно собранной, только глаза были очень усталые, и голос чуть хрипел от напряжения и непривычного количества сказанных за день слов.

«Ну вот, — сказала она, снимая очки и кладя их на стол. — Первый, самый грязный пласт мы прошли, Лариса. Дальше все будет медленнее, но по понятным правилам. Его отвезли в изолятор. Официально задержали по делу о покушении на убийство двух лиц, совершенном способом, опасным для многих. Плюс там целый букет мошенничества и прочего. Но главное — это вы с Никитой, живые свидетели, и его собственные каракули в блокноте. Теперь у нас есть не только бумага, но и звук, где он сам фактически проговаривает то, что сделал. Медведев сейчас, думаю, счастлив, как ребенок на елке, но виду не подает».

Я слушала ее и понимала только главное: Сергей больше не ходит по свободе с руками в карманах, не садится в машину, не заходит по своему ключу в чужие двери, не может просто сесть в самолет и исчезнуть, оставив нам обгоревший фундамент и долги. Где-то там, за стенками камер, его жизнь уже перевернулась так же резко, как когда-то перевернулась наша. Но меня это уже не разъедало. Внутри было странное, тяжелое, но спокойное чувство, будто огромный камень, который висел над нами, наконец сдвинулся и упал. Пусть и не до конца.

Первые дни после его задержания прошли в каком-то вязком тумане. Мы с Никитой почти не выходили на улицу, максимум спуститься во двор, подышать чуть прохладным воздухом и обратно. Я все время ловила себя на том, что прислушиваюсь к подъездным шагам, к голосам, к звуку лифта, хотя разум понимал, что Сергей не сможет просто так появиться на пороге. Страх, как оказалось, медленнее всего выходит через дверь, даже если дверь железная и закрыта на несколько замков.

Очень быстро началась другая часть — формальная, сухая, но от этого не менее тяжелая. Нас обоих вызвали дать официальные показания. Сначала меня одну, потом Никиту, но так, как положено по закону для ребенка, в отдельном кабинете, в присутствии педагога и психолога, чтобы он говорил только один раз, а дальше его слова уже шли по бумаге, по записям, по кабинетам.

Я сидела напротив Медведева за столом в небольшом, но светлом кабинете. На стене висели стандартные блеклые плакаты про права и обязанности, в углу стоял старый шкаф с папками. Воздух пах бумагой и чем-то аптечным. Я рассказывала то, что уже много раз проговаривала вслух для Брониславы, только теперь каждое слово ловил протоколист, каждую паузу впечатывали в текст, каждую деталь уточняли до мелочей. Где вы находились в момент, когда увидели темный фургон у ворот поселка? Какие слова дословно произнес ваш сын утром? Какой запах вы почувствовали и в какой момент? Мне казалось, что я проживаю ту ночь снова, но уже не в череде картинок, а в цепочке формулировок. И от этого местами было даже тяжелее. Однако где-то внутри я понимала, что именно этим сухим языком, без крика и слез, мы строим ту стену, которая окончательно отделит нас от Сергея.

Когда настала очередь Никиты, я переживала больше, чем за себя. Он сидел на стуле, ноги болтались, до пола не доставали, руки лежали на коленях. Рядом женщина-психолог мягким голосом говорила, что он в любой момент может остановиться, попить воды, что никто его не заставит, если ему станет плохо. Но мой сын только кивнул, слегка охрипшим, но ровным голосом повторил то, что уже говорил мне и Брониславе: про папин разговор по телефону, про фразу «когда они лягут», про черный блокнот, про слово «страховка». Я смотрела на него и в очередной раз ловила себя на мысли, что у этого мальчишки больше внутренней стойкости, чем у многих взрослых.

После допросов жизнь словно вошла в другой ритм — медленный, тягучий, как очереди в государственных учреждениях. Бронислава занималась тем, что она умела лучше всего, — начала распутывать юридический клубок, который оставил после себя мой отец. Сначала надо было, как ни странно, официально вернуть нас из разряда погибших в разряд живых. По документам пожарной ночи уже записали как трагедию с двумя жертвами. И теперь надо было все это отменять: писать заявление, приносить справки, объяснять, что мы просто не были дома, когда все случилось. Чиновники смотрели на нас с подозрением, кто-то шептался, кто-то разводил руками: мол, у нас такого еще не было. Но у Брониславы хватало терпения. И шаг за шагом, через МФЦ, ЗАГС, какие-то ведомственные архивы, она добилась того, что в наших документах перестали фигурировать слова «погибла при пожаре»…