Тайный план мужа: жена прислушалась к шепоту сына и обнаружила в доме то, что муж готовил к их возвращению

Через пару мгновений мужчины, не включая свет в саду, дошли до нашего крыльца. Второй достал еще один металлический блеск из кармана, наклонился к нашей входной двери. Все так буднично, как если бы он был хозяином дома. Щелчок. Ручка провернулась, дверь открылась, и двое исчезли внутри, аккуратно притворив за собой, как будто боялись не шуметь, а просто не хотели, чтобы внутрь попал холодный воздух.

Я сидела, будто пригвожденная, взглядом вцепившись в темный прямоугольник дома, который был моей крепостью столько лет, а теперь вдруг без единого сопротивления впустил этих людей. Где-то глубоко внутри все уже сложилось в единственную пугающую картинку, но голова пока еще судорожно цеплялась за старые оправдания. Может, это охрана? Может, какой-то ремонт? Может, все что угодно, только не то, о чем прошептал мне сын.

Телефон в моей сумке тихо завибрировал. Этот звук в тишине показался выстрелом, я едва не подпрыгнула. Вытащила аппарат. На экране мигало новое сообщение от Сергея. «Надеюсь, вы уже крепко спите, вы оба», — было написано. — «Пусть вам снятся хорошие сны. Все будет только лучше. Люблю вас». Раньше я, наверное, улыбнулась бы, почувствовала привычное тепло от этих слов. Сейчас же каждая буква показалась мне холодным металлическим осколком. Я перечитала фразу «Надеюсь, вы уже спите» несколько раз, и в голове она звучала совсем иначе: «Надеюсь, вы уже ничего не почувствуете».

В это время за занавесками нашей гостиной мелькнули тонкие лучи — не желтый свет люстры, а острые белые полоски от фонариков. Кто-то внутри ходил по дому. Методично, не спеша, освещая то одну, то другую комнату, как человек, который точно знает, что ищет и где лежит.

Время тянулось, как резина. Я уже не различала, сколько прошло — несколько минут или целая вечность. И когда я как раз собиралась, дрожа, набрать номер полиции, что-то еще изменилось. Сначала я не поняла, что именно. Просто в какой-то момент я ощутила носом тонкий, резкий запах, будто кто-то разлил возле машины растворитель или бензин. Он пробился сквозь закрытые окна. Я судорожно вдохнула, в горле запершило. «Чувствуешь?» — прошептала я. Никита кивнул, губы у него побелели. Я знала этот запах слишком хорошо. В детстве отец возился с машиной в гараже, иногда проливал бензин, и все помещение тогда пропитывалось таким же сладковатым ядовитым духом. Этот запах не имел ничего общего с обычной жизнью в спальном поселке ночью.

Еще через миг в одном из окон, там, где была наша кухня, вспыхнул крошечный оранжевый язычок, как будто кто-то зажег маленькую свечу. Потом второй, третий. И все это на фоне усиливающегося запаха. Картина сложилась окончательно. Меня вывернуло внутренне, сердце ухнуло куда-то вниз. Я тихо простонала: «Нет, нет, нет».

Я даже не помню, как выбралась из машины. Кажется, просто в какой-то момент оказалась снаружи. Холодный воздух ударил по лицу, асфальт под ногами был твердой неуступчивой реальностью. Я сделала несколько шагов вперед, вцепившись пальцами в край капота, чтобы не упасть. И в этот момент огонь словно решил перестать притворяться. Маленькие язычки мгновенно превратились в сплошное пламя. Из окон кухни и гостиной вырвались ярко-оранжевые волны, подсвечивая фасад. Стекло на окне детской Никиты со скрестом лопнуло. Наружу рванулись горячие струи, в небо взметнулся черный столб дыма. Огонь метался по стенам, как живое существо, пожирая нашу мебель, фотографии, игрушки, вещи — всю жизнь, которую я там построила.

Меня вывернуло прямо у машины. Я опиралась на капот, судорожно кашляла. Слезы текли и от дыма, и от того, что я видела. И где-то на краю сознания все равно звучала одна мысль: если бы я не послушала сына, мы сейчас были бы там, в этой оранжевой пасти, в постелях под теплыми одеялами и просто бы не проснулись.

«Мама!» — крик Никиты пробил мне голову, как выстрел. Я обернулась. Он прижался лицом к стеклу задней двери, весь в слезах, глаза огромные, полные ужаса. Я рывком вытерла рот рукавом, несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля, и снова села за руль. «Мы уезжаем, слышишь? Мы отсюда уезжаем прямо сейчас!» — сказала я вслух, скорее себе, чем ему. Защелкнула ремень, завела двигатель и секунду сидела, глядя на наш дом, который на глазах превращался в пылающий скелет. Туда, в огонь, уходили все фотоальбомы с Никитой-младенцем, мамино любимое платье, документы, деньги, сумка, оставленная в гостиной — все материальное, что у меня было. Но главное было рядом, на заднем сиденье, дышало, рыдало, держалось за ремень тонкими пальцами. Это я и забрала с собой.

Где-то вдалеке завыли сирены, звук быстро приближался. Я увидела, как к воротам поселка подъезжает первая пожарная машина. И в ту же секунду дверь нашего дома распахнулась. Те двое мужчин выскочили наружу бегом, но без суеты, сели в свой темный фургон и, даже не включая фары, шустро вырулили к выезду, свернули за угол как раз за пару мгновений до того, как пожарные перекрыли дорогу у ворот. Они уходили в темноту. А я понимала, что не могу сделать того, что подсказывал инстинкт — выбежать к этим людям, упасть на колени, кричать, что мой собственный муж только что попытался нас с сыном сжечь заживо. Я ясно видела, как на меня посмотрят. Перед ними будет не жертва, а взвинченная женщина, потерявшая дом, возможно, истеричная, возможно, в шоке. А где доказательства? Где факты? Одна странная смс, слова ребенка, которого всегда можно объявить мечтателем. Сергей же — уважаемый человек, предприниматель, постоянный участник каких-то местных благотворительных мероприятий, знакомый с половиной жителей поселка.

Телефон снова вспыхнул. На экране горела все та же фраза про крепкий сон и «люблю вас». Сцепление в ноге дрогнуло, но я вдавила педаль, повернула руль и вывела машину из нашего тупичка в противоположную сторону от поселка, от огня, от сирен, от людей, которые могли бы стать свидетелями и одновременно разрушить нам жизнь одним неверным словом. Сергей не должен был узнать, что мы выжили. Не сразу, не сейчас. Это стало вдруг такой же очевидной задачей, как удержать машину на дороге.

Я ехала по ночным улицам родного города, цепляясь взглядом за редкие фонари, за номера домов, за знакомые очертания перекрестков. Каждый раз, когда позади нас появлялась темная машина, особенно если она напоминала тот самый фургон, я ощущала, как внутри все сжимается. Рука сама собой тянулась к зеркалу заднего вида. Никита в какой-то момент вымотался от слез и страха, уснул, уронив голову набок. Его дыхание стало ровным. И только от этого я окончательно поняла, чего именно сейчас боюсь потерять, кроме документов и денег, которых у меня, по сути, уже не было. Вся наличность, все бумаги, даже паспорт лежали в сумке в гостиной. Теперь там только пепел. У меня оставались телефон, машина, одежда на нас двоих и один сонный ребенок с разбитым доверием к отцу. Этого было мало для нормальной жизни, но достаточно, чтобы попытаться спастись.

В какой-то момент город вокруг стал другим: дома ниже, улицы уже, асфальт местами разбит, фонари через один не горят. Я поняла, что добралась до старого центра, туда, где осталось последнее, что связывало меня с отцом, с той частью жизни, в которой я еще чувствовала себя защищенной. Старый двухэтажный дом стоял на тихой улице. Штукатурка на фасаде местами отвалилась, буквы вывески поблекли, но все еще можно было прочитать: «Юридическая консультация Б. Харитоновой». В глубине за домом виднелся дворик, где, если память меня не обманывала, была ее небольшая квартира.

Стрелка на панели показывала уже глубокую ночь, что-то около часа. Вокруг почти никого, редкие машины проезжали по соседней улице. Здесь же стояла тишина. Я заглушила двигатель. В салоне сразу стала странно гулко. Несколько секунд сидела, держась за руль, собираясь с духом. Потом повернулась к Никите, осторожно коснулась его плеча. «Солнышко, просыпайся», — шепотом сказала я. — «Нам нужно позвонить в одну дверь. Там живет человек, который, возможно, сможет нам помочь». Он сонно моргнул. И я, не давая себе времени передумать, открыла дверь, вышла на тротуар. Прохладный ночной воздух обжег лицо.

Я подняла голову на темные окна над вывеской. Где-то там могла находиться единственная женщина, которой я еще могла доверять после отца. Я поднялась по трем низким ступенькам к двери подъезда и нажала на старый, потертый звонок. Внутри что-то коротко щелкнуло, и через несколько мучительно долгих секунд за тяжелой деревянной дверью послышались осторожные шаги. Я уже подняла голову, ожидая, что дверь сейчас откроется, как вдруг шаги за ней будто остановились. Повисла тишина. А в кармане у меня резко завибрировал телефон. Я вздрогнула так, будто мне в упор выстрелили, выдернула мобильный. На экране высветился незнакомый номер. Сердце ухнуло. Первая мысль была про Сергея, что он уже каким-то чудом знает, где мы. Но выбора у меня не было. Я медленно провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху.

«Слушаю», — мой голос прозвучал хрипло и чужо. В трубке раздался низкий, слегка прокуренный женский голос, старческий, но очень твердый, без всяких сюсюканий. «Вы три раза набрали номер моей консультации среди ночи, — сказала она. — Я не думаю, что вы собираетесь поговорить о налогах, девушка. Кто вы и чего хотите?» У меня в груди что-то дрогнуло. Я сглотнула. «Это… это Лариса, дочь Анатолия Харитонова, — выдохнула я. — Я… я стою сейчас перед вашей дверью, у вывески. Мне очень нужна ваша помощь».

На том конце повисла короткая пауза, как будто она примеряла эти слова к памяти. А потом тот же голос, уже без грубости, но по-прежнему жестко, сказал: «По телефону я ни с кем не обсуждаю чужие беды, Лариса. Слушайте внимательно. Прямо напротив вас, метров в пятидесяти, есть узкий переулок возле круглосуточного магазинчика. Заезжайте туда, слева увидите потертую зеленую деревянную дверь. Постучите в нее три раза, не больше и не меньше. И живо». И, не дав мне ничего уточнить, просто отключилась.

Я на секунду остолбенела, посмотрела на закрытую тяжелую дверь с облезлой вывеской, на черные окна второго этажа. Потом вспомнила язык пламени в окне нашей кухни и запах бензина. Выдохнула, сунула телефон обратно в карман и почти бегом вернулась к машине. «Мам, что ты делаешь? Это она?» — сонно спросил Никита сзади, протирая глаза. «Кажется, да», — ответила я, заводя двигатель. — «Держись. Нам сказали ехать в переулок. Там у нас теперь вход». Мотор загудел. Я осторожно подала машину вперед, свернула в узкий проезд между домами. Там действительно оказался маленький круглосуточный ларек с тусклой вывеской. Прямо напротив него — темный кусок стены, и в этой стене — невысокая зеленая дверь, облупившаяся, с потертой ручкой и старым дверным глазком.

Я заглушила мотор так, чтобы машина встала в тени, повернулась к сыну. «Просыпайся по-настоящему, солнышко, — тихо сказала я. — Мы, кажется, нашли человека, который может нас вытащить».

Я вытащила Никиту из машины, он обвил руками меня за шею, прижался всем тельцем. Я почувствовала его тяжесть и поняла, насколько он вымотался за этот вечер. Под ногами скрипел песок вперемешку с гравием, доносился слабый запах сырости от стен. Я дошла до зеленой двери, постучала три раза, как мне сказали, медленно, с паузами, и замерла, прислушиваясь. Внутри что-то тихо щелкнуло, заскрипел пол. Потом замок, еще один, еще. Наконец дверь приоткрылась буквально на ладонь. В проеме показался глаз, внимательный, цепкий, женский. «Лариса?» — спросил тот самый прокуренный голос, теперь уже совсем рядом. «Да, это я», — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Дверь открылась шире.

На пороге женщина лет под семьдесят, невысокая, сухощавая, с густыми белыми волосами, собранными в простой пучок. На ней была длинная темная юбка, закрытая блузка. Никаких украшений, только простые часы на запястье. Глаза острые, внимательные, без сантиментов. Она быстро окинула взглядом сначала меня, потом Никиту, который уткнулся мне в плечо, кивнула. «Заходите, живо. Не маячьте в проеме», — сказала она без лишних предисловий, отступая вглубь.

Мы вошли. Зеленая дверь тихо закрылась за нашей спиной, задвигались засовы, щелкнул один замок, второй, третий. Воздух внутри был теплым, пахло старой бумагой, чаем и какой-то лекарственной травой. Коридор оказался коротким, дальше начиналась небольшая, но очень аккуратная квартира, совмещенная с рабочим кабинетом. Вдоль стен — стеллажи с папками и книгами, на столе — аккуратные стопки документов. Никаких разбросанных вещей. Все как в жизни человека, который привык держать под контролем не только чужие дела, но и собственный бардак.

«Садитесь», — распорядилась она, указывая на жесткий диван, обитый темной тканью. — «Ребенка ко мне на подушку. Сейчас дам чай». Я опустилась на край дивана. Никита прижался боком, не отпуская моего рукава. Женщина исчезла в маленькой кухоньке. Оттуда донесся звон посуды, тихий шипящий звук кипятка, скрежет дверцы холодильника. Через пару минут она вернулась с подносом: три большие кружки с паром и тарелка с простыми овсяными печеньями. Поставила все на стол, протянула одну кружку мне, другую — Никите, себе взяла третью, села напротив на табурет. «Пейте, — сказала она, не спрашивая, хочется ли мне или нет. — Чай с жасмином, нервы чуть отпустит. А потом расскажете все сначала, без героизма и без пропусков. Зовут меня Бронислава. Но вы и так знаете, раз стоите у моей двери среди ночи».

Я сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но тепло от нее тут же растеклось по груди, стало немного легче дышать. Никита послушно взял свою кружку двумя руками, отпил, шумно втянув воздух.

И я заговорила. Уже не пытаясь что-то сгладить или приукрасить, просто потоком, как было. Про командировку Сергея, про то, как мы с Никитой его провожали, про шепот сына в паркинге, его просьбу не ехать домой, про нашу засаду в переулке, про темный фургон, чужие ключи от наших ворот и двери, про вспышку огня в окнах кухни, про запах бензина, про то, как дом превращался в костер с нашей прошлой жизнью, и про смс-ку Сергея с пожеланием крепкого сна в тот момент, когда нас по его расчетам уже должны были бы выносить в мешках…