Тишина за столом: фраза невестки заставила свекровь пожалеть о своих словах про развод

— Черкассы? Какие Черкассы? — Он смотрел на нее как на сумасшедшую, но она не дала ему опомниться.

— Единственный момент, — её голос стал чуть более деловым, но всё таким же спокойным. Каждое слово она произносила четко, чеканя слоги. — Перед отъездом мне, разумеется, понадобятся мои деньги. Те, что были вложены в ремонт этой квартиры за последние пять лет. Я тут на досуге посчитала, получилось почти три миллиона.

Она снова улыбнулась своей ледяной вежливой улыбкой.

— Но вы не волнуйтесь, Людмила Аркадьевна, Роман. Вам не придется верить мне на слово. Все банковские выписки, подтверждающие мои переводы с пометкой «на ремонт», а также фотографии всех чеков на стройматериалы и бытовую технику, которые я покупала за свой счет, я уже подготовила. Сегодня же перешлю всё нашему адвокату для оформления официального требования. Я думаю, так будет проще для всех.

Она закончила говорить. И в наступившей после её слов тишине раздался тонкий пронзительный звон. Людмила Аркадьевна выронила вилку. Та упала на её тарелку, подскочила и замерла. Этот маленький, почти незначительный звук стал похоронным звоном по их празднику, по их триумфу, по их тщательно выстроенному плану. Кира посмотрела на свекровь. Её лицо, еще минуту назад сиявшее от счастья, стало пепельно-серым, губы были полуоткрыты, а в голубых, всегда таких властных глазах стоял ужас. Не гнев, не удивление, а животный, первобытный ужас человека, под которым разверзлась земля.

Роман стоял рядом, бледный как полотно. Его гордая поза сменилась растерянной сутулостью. Он смотрел то на Киру, то на мать, и на его лице было написано одно — «катастрофа». Комната, казалось, потемнела. Атмосфера праздника испарилась без следа. Гости, свидетели этой безобразной семейной сцены, почувствовали себя крайне неловко. Первой опомнилась та самая подруга-филолог. Она поднялась, с преувеличенной деликатностью промокнула губы салфеткой.

— Людмилочка, дорогая, извини, мне, пожалуй, пора, — зашептала она, избегая смотреть на кого-либо. — Что-то давление подскочило. Ты уж не обижайся. С юбилеем тебя ещё раз.

И это послужило сигналом. Как по команде гости начали подниматься со своих мест. Зазвучали торопливые, сбивчивые извинения:

— Нам тоже пора, завтра рано вставать.

— Спасибо за вечер, всё было очень вкусно. Людмила Аркадьевна, мы вам позвоним.

Они спешно прощались, хватали свои сумки и пальто, стараясь как можно быстрее покинуть место крушения. Они бежали от этого публичного позора, от этой неприглядной изнанки чужой жизни, которую им так неосторожно продемонстрировали. Кира молча наблюдала за этим исходом. Она не чувствовала ни злорадства, ни триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость. Она сделала то, что должна была, сказала то, что должна была сказать. Теперь ей хотелось только одного — тишины.

Не говоря ни слова, она развернулась и пошла в свою комнату. Она шла мимо оцепеневшей Людмилы Аркадьевны, мимо растерянного, сломленного Романа. Они не пытались её остановить, они даже не смотрели на неё. Они смотрели в пустоту, каждый в свою собственную, только что образовавшуюся бездну. Она закрыла за собой дверь спальни, щелкнул замок. Она прислонилась к двери и медленно сползла на пол, точно так же, как днем. Но сейчас внутри была не звенящая пустота, а гулкое вибрирующее эхо только что прозвучавших слов. Она сделала это. Она дала сдачи. Она не позволила себя растоптать. Это было единственное, что имело значение. За дверью ещё слышались торопливые шаги, бормотание прощаний, потом хлопнула входная дверь, ещё раз и ещё, а потом наступила тишина. Гробовая, оглушительная тишина.

Следующий день был воскресеньем. Солнце светило в окно так же ярко, как и всегда, но в квартире царил сумрак. Занавески в гостиной были плотно задернуты, воздух был тяжелым, несвежим, пропитанным запахами вчерашней еды, пролитого вина и чего-то ещё… отчаяния. Тишина, наступившая вчера ночью, не ушла. Она стала плотнее, гуще, она заполнила собой все углы, она лежала на мебели пыльным серым налетом.

Кира проснулась поздно. Она вышла из своей комнаты и прошла на кухню, чтобы налить себе воды. Роман и Людмила Аркадьевна были там. Они сидели друг напротив друга за столом, на котором громоздились грязные тарелки. Они не ели. Они выглядели так, словно не спали всю ночь. Людмила Аркадьевна постарела лет на десять: её лицо было серым и осунувшимся, под глазами залегли темные тени, безупречная укладка распалась, и седые волосы висели тусклыми прядями. Роман сидел, обхватив голову руками, и тупо смотрел на крошки на клеенке. Они говорили тихо, зло, шепотом, как заговорщики, чей план провалился.

— Где мы их возьмем? Где?! — шипела Людмила Аркадьевна, в её голосе звенели слёзы и ярость. — Продавать квартиру? Эту, единственную? Чтобы отдать этой… этой твари?

— Я не знаю, — глухо отвечал Роман. — Я не думал. Я думал, она просто соберет вещи и уйдет. Ты же сама говорила, что она размазня, что она слова поперек не скажет!..