Увольнение за инициативу: чем обернулся конфликт главврача и рядовой сотрудницы
Пока сынок депутата едва сдерживал тошноту от вида тяжелых травм, санитарка Марина голыми руками пережала артерию, вспомнив специфический запах полевого госпиталя под Бахмутом. Этот запах ударил ей в ноздри, перебив аромат дорогого хлорного раствора и лавандового освежителя воздуха, которым так гордилась элитная клиника «Эстетика». Кирилл, двадцатипятилетний наследник престола, чей отец оплатил не только мраморные полы в приемном покое, но и диплом медицинского университета, согнулся в три погибели над урной для бахил.
Его холеные плечи, обтянутые в дизайнерский медицинский костюм небесно-голубого цвета, судорожно вздрагивали, а лицо, обычно выражающее скучающее превосходство, теперь приобрело цвет несвежей извести. Всего минуту назад он вальяжно расхаживал по коридору, поигрывая новеньким фонендоскопом, который использовал скорее как украшение, чем как инструмент. Он громко рассуждал о том, что настоящая медицина — это искусство, доступное избранным. Но реальность, ворвавшаяся в стерильный мир клиники вместе с грохотом каталки и громкой бранью фельдшера скорой помощи, оказалась слишком суровой для его утонченной натуры.
На каталке лежал не чистенький депутат с несварением и не капризная жена олигарха с мигренью, а простой работяга в грязной спецовке, пропитанной цементом и последствиями тяжелой травмы бедра. Марина стояла в углу, сжимая в шершавых, красных от дешевой химии руках рукоятку швабры, и чувствовала, как мир вокруг нее начинает замедляться. Звуки паники, крики медсестер, звон упавшего лотка, надсадный кашель Кирилла отходили на второй план, превращаясь в неразборчивый гул, похожий на шум винтов вертолета.
Она видела только быстро увеличивающееся пятно на итальянской плитке, которую она натирала до блеска всего полчаса назад. «Бедренная артерия», — механически отметила она про себя, и эта мысль была холодной и четкой, как выстрел снайпера. Высокое повреждение, жгут не наложен, времени практически нет. Две минуты до необратимого шока.
Ее взгляд скользнул по лицу рабочего: серая кожа, заострившийся нос, капли холодного пота на лбу и глаза, полные животного ужаса, смотрящие в никуда. Он угасал. Прямо здесь, среди позолоченных рам и фикусов в кадках, он уходил в темноту, потому что золотой мальчик Кирилл не мог справиться с собственным волнением. Перепуганные медсестры, набранные за красивые ноги, а не за навыки, вжались в стены, боясь испачкать униформу.
Марина знала, что должна оставаться на месте, ведь она в этой системе — никто. Пустое место, просто тень с ведром воды. В ее трудовой книжке значилась «санитарка», а в негласной иерархии клиники она стояла ниже кофемашины в холле. Главврач, нанимая ее, ясно дал понять ее обязанности.
— Твое дело — чистота, Марина. Смотришь в пол, лишнего не говоришь, с клиентами не разговариваешь, у нас тут элита, а не вокзал.
Она приняла эти условия, потому что ей нужна была тишина после того, что случилось на Донбассе. После госпиталей, бесконечного потока раненых и тяжелых смен она хотела стать невидимкой. Спрятаться за шваброй, забыть тяжесть скальпеля в руке и специфику военно-полевой хирургии.
Но сейчас, глядя на критическую ситуацию, она чувствовала, как старая, похороненная глубоко внутри личность прорывается наружу, разрывая кокон страха и покорности. Ее пальцы разжались, швабра с глухим стуком ударилась о пол, но никто даже не обернулся, все смотрели на пострадавшего. Кирилл наконец выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и, стараясь сохранить остатки достоинства, визгливо крикнул фельдшерам. Они уже тащили каталку к лифту, пытаясь спасти ситуацию.
— Куда вы направляетесь?
