Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

Похудела вся, под глазами синяки. Может правда к врачу? Или хоть отдохни пару дней.

— Проблемы с дачей, — отвечала Елена машинально, не встречаясь взглядом. — Трубы текут, ремонт нужен срочный. Подрядчики морочат голову.

— А сама-то ты справишься? Может, Роман поможет?

— Справлюсь.

Но она не справлялась. Внутри нарастало напряжение, сжимало виски, не давало спать. Каждый телефонный звонок отзывался в груди ледяным уколом. Каждый шорох за окном казался шагами полиции. Она просыпалась по ночам в холодном поту с мыслью: что, если сейчас придут? Что, если кто-то донес?

В понедельник позвонил Роман.

— Мам, мы с Верой думаем приехать в эти выходные. Давно не виделись. Внуков привезем, Даша спрашивает про бабушку.

Елена почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел.

— Нет, Ромочка, не надо. Я… Я, кажется, заболеваю. Грипп начинается. Не хочу детей заразить.

Пауза на том конце. Потом голос Романа, настороженный:

— Мам, у тебя что-то случилось? Ты последнее время какая-то странная. Голос другой. Может, что-то не так?

— Все хорошо, сынок. Просто устала. Осень, знаешь, депрессивное время.

— Ладно. — Роман не звучал убежденным. — Но если что, звони. Сразу.

Она положила трубку и закрыла лицо руками. Если дети приедут, они обнаружат Дениса. Если он выйдет из кладовки ночью, его могут услышать соседи. Если кто-то донесет, ее посадят. Если суд не оправдает… Мысли крутились по кругу, изматывающие, бесконечные.

Ночь с понедельника на вторник Елена не спала. Сидела на кухне в темноте, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Где-то в аптечке лежала валерьянка, но она не пошла за ней. Хотелось просто сидеть и ни о чем не думать.

Дверь кладовки тихо приоткрылась. Денис вышел, прикрывая глаза от света фонаря за окном. Увидел ее, замер на пороге кухни.

— Не спите?

— Не спится, — Елена подняла голову. Лицо ее осунулось, глаза ввалились.

— Садитесь.

Он сел напротив. Между ними — старый кухонный стол, исцарапанный, видевший десятки семейных ужинов. Молчали долго.

— Елена Григорьевна, — заговорил Денис наконец, и голос его звучал устало, но твердо. — Вам нужно остановиться. Отпустить меня. Я сам сдамся. Скажу, что заставил вас силой, что угрожал. Вы не должны страдать из-за меня.

Елена смотрела на него долго, и в глазах ее блестели слезы, которые она всю неделю не давала себе пролить.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Я не страдаю. Я живу. Впервые за восемнадцать лет я чувствую, что делаю что-то важное. Что моя жизнь имеет смысл. — Голос дрогнул, едва не сорвался. — После смерти Гриши я существовала. Ходила на работу, улыбалась клиентам, звонила детям, покупала продукты, ложилась спать. Все механически. Будто кто-то другой управлял моим телом, а я смотрела со стороны. Я не чувствовала ни радости, ни боли, ничего. Пустота. Сплошная пустота.

Денис молчал, не отрывая взгляда.

— А потом, — продолжала Елена, вытирая слезы тыльной стороной ладони, — я встретила вас на той дороге. И вдруг почувствовала. Страх, да, он был. Но еще и жизнь. Ощущение, что я могу что-то изменить, спасти, помочь. Что я не просто доживаю свой век. И если я сейчас отступлю, если отпущу вас, я снова стану той пустой женщиной. А я не хочу. Не могу.

Тишина легла между ними, но не тягостная, а какая-то теплая, понимающая. Денис протянул руку через стол. Елена посмотрела на нее — шрамы на запястьях, мозоли на ладони, пальцы, исцарапанные работой. Взяла ее своей, осторожно, бережно.

Они сидели так, держась за руки в темноте, и не нужно было слов. Просто двое одиноких людей, которые нашли друг в друге то, что искали всю жизнь, сами того не зная. Спасение. Смысл. Причину не сдаваться.

Утром во вторник позвонил Степанов. Голос звучал напряженно, но с оттенком торжества.

— Лена, новость. Белкин пытается сбежать.

— Что?