Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

Еще один кивок. Даже не попытался соврать.

Елена выдохнула. Вот теперь точно надо уезжать. Укрывательство беглого заключенного — статья, реальная статья, не шутка. Роман убьет ее, если узнает, а Вероника расплачется. Она сидит тут и разговаривает с преступником, как будто это нормально.

Она посмотрела на приборную панель. Календарик болтался на присоске: 28 октября 2024 года, вторник. Обычный серый октябрьский вторник. День, когда она должна была окончательно закрыть последнюю страницу своей прежней жизни.

Договор лежал на веранде — подписанный, заверенный, готовый к передаче нотариусу завтра утром. Покупатели ждали — молодая пара с двумя детьми, им позарез нужна дача, они предложили хорошую цену и торопили.

Она, как всегда, забыла главное. Поехала за город в сумерках, по пустой трассе, потому что не может вспомнить элементарные вещи. Голова как решето. После смерти Григория вся жизнь стала какой-то размытой, нереальной.

Дача. Господи, дача. Они купили участок в 98-м. Григорий тогда работал в прокуратуре, получал копейки, она шила на заказ по вечерам, откладывали по гривне. Полгода собирали на первый взнос, еще два года выплачивали долг прежним хозяевам.

Старый деревянный дом с мезонином, когда-то покрашенный в веселый голубой цвет, но облупившийся и сиротливый. Григорий говорил: «Лена, это же красота. Только представь: свой участок, своя земля, сад, дети на качелях». Она смеялась: «Какие качели, Гриша? У нас крыши дырявые».

Но они починили крышу. И поставили качели. И посадили яблони. А потом Григорий разбился на той проклятой зимней дороге, и дача превратилась в место, куда Елена приезжала плакать. Каждая доска помнила его руки, каждый гвоздь, который он вбил.

Печка, которую он сложил сам, по старинке, без мастера. Веранда, где они сидели по вечерам и пили чай из термоса. Восемнадцать лет она приезжала туда одна. Дети выросли, разъехались, обзавелись своими семьями.

Роман в Киеве с женой — карьера, вечная нехватка времени. Вероника хоть и в одном городе, но у нее двое малышей, школа, бесконечные дела. Они любят, конечно, звонят, приезжают на праздники. Но это долг, не жизнь. А дача осталась пустая, ждущая. И вот сегодня она везла документ, который перечеркнет все это одной подписью.

— Послушайте, — прервал ее мысли хриплый голос.

Мужчина осторожно шагнул ближе, но все еще держался на расстоянии.

— Я понимаю, как это выглядит. И я не прошу вас рисковать. Просто… Я не опасен. Правда. Я не… — он запнулся, сглотнул. — Я не сделал того, за что меня посадили. Мне нужно добраться до одного человека, пока не поздно. Это все, что у меня осталось.

Елена молчала. Смотрела на него сквозь щель окна, на его исхудавшее лицо, дрожащие руки, на отчаяние, которое читалось в каждой линии тела. И вдруг, совершенно некстати, в памяти всплыла другая сцена.

1989 год. Ей 20, она работает на швейной фабрике закройщицей. Скромная, старательная, никогда не опаздывает. И вдруг — обвинение в краже. Рулон импортной ткани, дорогущей, итальянской, пропал со склада.

Все улики указывали на нее: смена была ее, накладная подписана ее рукой, свидетели видели, как она задержалась после работы. Она твердила: «Я не брала. Я не подписывала». Но никто не верил. Даже подруги отводили глаза: «Лена, ну зачем тебе было? Ведь хорошо жила…»

Ее бы уволили. Или хуже — судили. Статья за хищение — не шутка. Спас отец. Григорий Петрович Морозов, следователь прокуратуры (тогда еще будущий муж), сухой и принципиальный человек, который никогда не делал поблажек даже родным.

Он приехал, посмотрел дело и сказал коротко: «Здесь подлог». Настоял на почерковедческой экспертизе. Выяснилось — подпись поддельная. Заведующая складом Людмила, которая улыбалась Елене каждое утро, сама вытащила ткань и свалила вину на удобную жертву. Людмилу посадили, Елена осталась на свободе.

Но она навсегда запомнила тот ужас, когда все смотрят на тебя как на вора. Когда ты кричишь правду, а тебя никто не слышит.

— Садитесь, — услышала она свой голос откуда-то издалека.

Мужчина моргнул, словно не поверил:

— Что?

— Садитесь в машину. — Елена щелкнула замком двери. — Но я хочу знать правду. Всю. Кто вы и зачем бежали? Если соврете хоть в одном слове — высажу на ближайшем посту полиции. Договорились?

Он кивнул быстро, жадно. Открыл дверь и забрался на переднее сиденье, двигаясь осторожно, будто боялся, что она передумает.

Захлопнул дверь. В салоне сразу стало тесно, пахло сыростью, землей, немытым телом и чем-то еще. Страхом, наверное. У страха есть запах. Елена включила печку на полную мощность и тронулась с места.

Старенький «Ланос» взревел натужно — машине 14 лет, все, что осталось после переезда в меньшую квартиру. Продала трешку, купила однушку на окраине. Дети не одобрили: «Мам, зачем? У тебя же пенсия нормальная, мы можем помогать». Она отмахнулась: «Мне много не надо».

На заднем сиденье громоздилась коробка, документы, старые фотоальбомы, которые она начала собирать с дачи. Готовилась освободить дом для новых хозяев. Вытирала пыль с рамок, заворачивала фотографии в газету. На одной из них они с Григорием стоят на крыльце новенького дома, обнявшись. Ему 32, ей 29. Оба смеются, счастливые.

— Меня зовут Денис, — произнес попутчик, прерывая тишину. — Денис Крылов. Мне 34 года. Сидел три с половиной года из семи. Мошенничество в особо крупном размере.

— И вы невиновны? — Елена не сводила глаз с дороги.

— Да. Все так говорят. Знаю, — в голосе мелькнула усмешка, горькая. — Но я действительно не брал эти деньги. Меня подставил начальник. Он вывел три миллиона гривен через мои счета, подделал документы. А когда всплыло, свалил все на меня. У него связи, деньги, адвокаты. У меня ничего не было.

Елена молчала. Фары выхватывали из темноты куски дороги, асфальт, белую разметку.

— Почему сбежали? — спросила она наконец. — До конца срока осталось три с половиной года. Могли подать на условно-досрочное.

— Подавал. Дважды. Отказали. Тяжесть преступления, говорят. — Денис сжал руки в кулаки, потом разжал. — А неделю назад узнал, что единственный свидетель, который может меня оправдать, умирает. Рак, последняя стадия. Он в хосписе. Хотел изменить показания, сказать правду. Но если я не успею до его смерти…

— Все потеряете.

— Да.

Она бросила быстрый взгляд вбок. Денис сидел ссутулившись, уткнувшись взглядом в ноги. Руки лежали на коленях — исцарапанные, с темными полосами на запястьях.

— Следы… — сказала она.

— Да. От наручников. Или от чего похуже…

— Откуда узнали про свидетеля?

— Сокамерник. Его родственник работает в той же больнице, где лежит старик. Говорит, Савельев все время бредит, называет мое имя, просит прощения.

Денис усмехнулся коротко.

— Я написал заявление начальству колонии. Просил краткосрочный выезд по уважительной причине. Знаете, что мне ответили? «Не положено по статье».

— И вы решили бежать.

— А что мне оставалось?

Он повернулся к ней, и в тусклом свете приборной панели Елена увидела его глаза — темные, воспаленные, полные такой боли, что стало трудно дышать.

— Я потерял три с половиной года жизни. Мать умерла, пока я сидел, не пустили на похороны. Невеста ушла через четыре месяца. Репутация уничтожена, карьера, будущее. Если я не докажу, что невиновен, меня навсегда запомнят вором. И все, что построила мама, все ее жертвы, ее любовь — все будет связано с именем преступника. Я не могу так. Не имею права.

Елена сглотнула. Горло вдруг стало сухим.

— Как убежали?