Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

— спросил Денис тихо. — Правда. Вы меня совсем не знаете.

Елена обхватила кружку обеими руками, чувствуя тепло.

— Я смотрю в ваши глаза, — сказала она просто. — В них нет лжи. А еще я слишком хорошо помню, как это, когда все считают тебя виноватой. Когда ты кричишь правду, а тебя никто не слышит. Это хуже тюрьмы. Потому что в тюрьме хотя бы знаешь, за что сидишь. А тут сидишь в собственной невиновности, как в клетке, и ключа нет.

Денис смотрел на нее долго. Потом опустил голову, закрыл лицо руками.

— Мама не дожила до оправдания, — выдавил он сквозь пальцы. — Если бы она знала, что я докажу. Что я не вор. Может, продержалась бы.

Елена протянула руку через стол, коснулась его запястья. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Вы докажете, — сказала она твердо. — Мы докажем. Вместе.

Они сидели так еще несколько минут, не говоря ничего. Потом Елена встала.

— Мне нужно ехать в город. Завтра рано на работу, да и детей успокоить надо. Роман уже три раза звонил. — Она прошла к двери, обернулась. — Запасов тут достаточно. Консервы в погребе, крупы в кладовке. Генератор работает, но включайте редко, соседи далеко, но все же. Не высовывайтесь. Я приеду в субботу, привезу новости.

— Елена Григорьевна… — Денис встал, шагнул к ней. — Я не забуду. Никогда.

Она кивнула. Вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам. Обернулась напоследок: он стоял в дверях, маленькая фигура на фоне темного дома и черного леса за ним. Потерянная. Одинокая.

«Что я наделала?» — подумала Елена, садясь в машину. Но ключ уже поворачивался в замке зажигания. Фары высветили дорогу. Она поехала, не оглядываясь больше.

Часы на приборной панели показывали 22:47. Поздно. Завтра начнется новая жизнь. Или закончится старая.

Елена не знала точно. Знала только одно: впервые за 18 лет она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. И это пугало не меньше, чем все остальное. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт дома, потом исчез в темноте.

Дача осталась позади. Но Елена знала: она вернется. Обязательно вернется. Потому что теперь у нее был не просто дом, где живут воспоминания. У нее был человек, которого нужно спасти. И она сделает это. Даже если придется рискнуть всем.

Среда началась как обычно: звонок будильника в 7 утра, душ, кофе, который Елена пила стоя у окна, глядя на серое небо. Но внутри все было не как обычно. Внутри жил страх, тяжелый и липкий, обволакивающий каждую мысль. На даче прячется беглый заключенный. Она – соучастница преступления. Если узнают… Елена поставила чашку в раковину резче, чем нужно. Фарфор звякнул, едва не треснув.

На работе она улыбалась клиентам, показывала квартиры, говорила привычные слова – хорошая планировка, удобный район, рядом школа. Внутри билось одно – что, если сейчас позвонят? Что, если его нашли?

Коллега Татьяна – рыжая, шумная, всегда знающая про всех все – подошла к обеду с любопытным взглядом.

— Лен, ты какая-то не в себе. Бледная вся. Может, температуру померить?

— Просто устала, — Елена отвела глаза, притворяясь, что изучает документы. — Осень, хандра.

— Да ладно, какая хандра? У тебя же дача продается. Скоро деньги получишь, сможешь отдохнуть как следует.

Дача. Господи, дача. Елена даже не вспомнила про покупателей, про нотариуса, про встречу. Все вылетело из головы.

Вечером, когда город погрузился в сумерки, она набрала номер Виктора Борисовича Степанова. Слушала гудки, и сердце колотилось все сильнее. Три, четыре, пять.

— Степанов, — откликнулся усталый голос.

— Витя, это Лена. Лена Морозова.

Пауза. Потом:

— Ленка? Господи, сколько лет. Ты как?

— Мне нужна помощь, — выпалила она. — Срочная. Можем встретиться?

Еще одна пауза, более настороженная.

— Конечно. Приезжай в офис. Завтра вечером?

— Сегодня. Сейчас. Если можно.

Степанов не задавал лишних вопросов. Просто сказал «жду» и повесил трубку.

Офис располагался в старом здании на улице Гоголя, где когда-то была прокуратура. Елена помнила эти стены, приходила сюда с Григорием, ждала его в коридоре после работы. Теперь тут адвокатские конторы, нотариусы, консультационные фирмы. Кабинет Степанова оказался на третьем этаже, тесный, заставленный шкафами с пыльными томами кодексов. Пахло старой бумагой, кофе и сигаретами.

Виктор Борисович сидел за столом, листал какое-то дело. Когда Елена вошла, он поднял голову и улыбнулся уставшей улыбкой. Степанов постарел. Волосы поседели, морщины углубились, но глаза остались прежними — острыми, цепкими, адвокатскими.

— Садись, Лена. Чай? Кофе?

— Ничего, спасибо. — Елена опустилась на стул, сжимая сумку на коленях. — Витя, мне нужна твоя помощь. Но сначала выслушай все до конца, а потом скажешь, возьмешься или нет.

Степанов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.

— Слушаю.

Елена рассказала. Все. Встречу на дороге, Дениса, его историю, свое решение укрыть его на даче. Говорила быстро, сбивчиво, не встречаясь взглядом. Боялась увидеть в его глазах осуждение. Или, что хуже, жалость.

Когда она замолчала, Степанов долго не отвечал. Смотрел в окно, барабанил пальцами по столешнице.

— Лена, — произнес он наконец. — Ты понимаешь, что это безумие?