Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

— Понимаю.

— Укрывать беглеца — это не просто статья. Это реальный срок. Если его поймают у тебя, тебе грозит тюрьма. Условно не отделаешься.

— Знаю.

— Дети что скажут? Роман в Киеве, конечно, но Вероника…

— Не скажу им, не сейчас. — Елена подняла голову, встретила его взгляд. — Витя, мне нужна помощь. Нужно найти этого Савельева, взять у него показания. Если он скажет правду, Дениса оправдают.

— А если нет? Если нет, он вернется в колонию с дополнительным сроком за побег. А ты — к нему в компанию.

— Я рискну.

Степанов вздохнул. Потер переносицу.

— Гриша был лучшим человеком, которого я знал, — сказал он тихо. — Честным до фанатизма. Порядочным до глупости. Он никогда бы не прошел мимо чужой беды. И раз он выбрал тебя, Лена, значит, ты из того же теста. — Он усмехнулся. — Ладно. Помогу. Но если вы оба сядете, я на суде произнесу речь «Я же предупреждал».

Елена выдохнула. Впервые за три дня почувствовала, как немного отпускает железная хватка страха.

— Спасибо, Витя.

— Не благодари раньше времени. Найти умирающего свидетеля — половина дела. Убедить его дать показания, которые суд примет, — совсем другая история.

В четверг Степанов поехал в хоспис. Елена ждала звонка весь день, нервничала так, что не могла есть. Клиентам показывала квартиры машинально, говорила одно, думала о другом. Степанов позвонил в восемь вечера.

— Нашел его. Павел Федорович Савельев, хоспис номер два, третий этаж. Завтра еду брать показания.

— Он… Он согласен?

— Не знаю. Но попробую убедить.

Пятница. Степанов приехал в хоспис с диктофоном, камерой и двумя свидетелями — медсестрой Ириной Петровной и заведующей хосписом Людмилой Сергеевной. Процедура должна быть безупречной, иначе показания не примут в суде.

Палата Савельева оказалась в конце коридора — маленькая, с одним окном, выходящим на голый двор. Пахло лекарствами, антисептиком и еще чем-то горьким, непереносимым. Смертью, наверное.

Павел Федорович лежал на кровати, подключенной к капельнице. Старик высохший, кожа желтоватая, глаза ввалившиеся, но взгляд ясный. Очень ясный, как будто перед концом все лишнее выгорело, осталась только суть.

— Павел Федорович, — Степанов придвинул стул, сел рядом. — Меня зовут Виктор Борисович Степанов, я адвокат. Представляю интересы Дениса Крылова. Мне известно, что вы хотели бы исправить ошибку.

Савельев моргнул медленно. Губы шевельнулись, но голос прорезался не сразу. Тихий, хриплый, как шелест бумаги.

— Крылов. Да, я помню. Помню его глаза в зале суда, когда я давал показания. Он смотрел на меня, как будто не верил. А я говорил и говорил. И врал.

— Почему вы это сделали?

Старик закрыл глаза. Слеза выкатилась из-под век, скатилась по щеке.

— Белкин пришел ко мне. Перед судом. Сказал, если я не дам нужные показания, моя Зина останется без лекарств. У нее был рассеянный склероз. Дорогая болезнь. Лекарство стоит больше сорока тысяч гривен в месяц. Страховая оплачивала их, но если скандал вскроется, договор расторгнут. И Зина умрет без лекарств. Быстро. Мучительно.

— И вы согласились?

— Я испугался. — Савельев открыл глаза, посмотрел на Степанова. — Подумал: Крылов молодой, переживет. Отсидит и выйдет, начнет жизнь заново. А Зина? Ей 63. Она вся моя жизнь. Я не мог ее потерять.

— Но она умерла.

— Через год после суда. — Голос старика дрогнул. — Через год. А я жив до сих пор. Не могу умереть. Господь не берет. Потому что я не искупил. Каждую ночь вижу его глаза. Того парня в зале суда. Он смотрел на меня и не понимал. Как это — близкий человек предает?

— Павел Федорович, я могу записать ваши показания. Официально. С соблюдением всех процедур. Это поможет пересмотреть дело.

— Запишите, — прошептал Савельев. — Прошу вас. Запишите все.

Степанов достал камеру. Медсестра и заведующая встали рядом — свидетели. Камера включилась, красная лампочка замигала.

— Павел Федорович Савельев, 68 лет, бывший старший бухгалтер инвестиционного фонда «Капитал Альянс», — начал Степанов. — Добровольно даете показания по делу Крылова Дениса Валерьевича?

— Да.

— Расскажите, пожалуйста, что произошло.

И Савельев рассказал. Медленно, с паузами, но четко. Как Белкин вывел деньги через офшорные счета, как подделал подписи, как использовал пароли Крылова, которые тот оставлял на рабочем столе по простоте душевной. Как потом пришел к Савельеву с угрозами и мольбами. Как Савельев сломался и солгал в суде.

— Крылов не виноват, — закончил старик. — Он честный человек. Работящий. Таких мало. А я загубил ему жизнь. Из-за страха. Из-за трусости. Прости меня, сынок. Если услышишь это когда-нибудь — прости.

Камера выключилась. Степанов протянул старику руку, пожал осторожно. Кости под кожей как птичьи — хрупкие.

— Спасибо, Павел Федорович. Вы сделали правильное дело.

— Поздно, — прошептал Савельев. — Слишком поздно.

— Не поздно, — возразил Степанов. — Пока вы живы — не поздно.

Выходя, он столкнулся в коридоре с женщиной лет сорока — племянницей Савельева, Ольгой. Она несла пакет с фруктами, лицо усталое, глаза покрасневшие.

— Вы адвокат? — спросила она тихо. — Дядя Паша говорил, что придете.

— Да.

— Он с тех пор плохо спал. — Ольга прижала пакет к груди. — Все твердил: загубил чужую жизнь. Как теперь жить? Я ему говорила: «Дядя Паша, ты не виноват, тебя заставили». А он качал головой: «Нет. Я виноват. Я согласился».

Степанов кивнул.

— Теперь он искупил. Передайте ему. Скажите, что он искупил.

Елена прожила эти дни как в тумане. Работа, дом, звонки детям. Все механически. Внутри рос страх, наматывался как клубок ниток.

В пятницу вечером позвонил Роман.

— Мам, как дела с дачей?