Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

— Справимся, — повторила она. — Я буду приезжать каждую субботу. Привозить продукты, новости. А ты держись. И не высовывайся. Ясно?

Денис кивнул медленно.

— Хорошо.

— Тогда работаем. — Степанов на том конце выдохнул. — Лена, позвоню, как будут подвижки. Денис, береги себя. И голову не теряй.

Связь оборвалась. Елена и Денис сидели молча, переваривая услышанное. Потом она встала, начала собирать со стола.

— Оставьте. — Денис поднялся. — Я сам. Вам ехать надо.

— Приеду через неделю. — Елена надела куртку, взяла сумку. — В следующую субботу. Держись. И… Спасибо за борщ.

Денис улыбнулся. Впервые за все время — по-настоящему светло.

— Спасибо вам. За то, что поверили.

Елена шагнула к двери, обернулась. Хотела что-то сказать, но слов не нашлось. Просто кивнула и вышла.

Обратная дорога была другой. Не гнетущей, не тяжелой. Елена ехала, и в груди разливалось что-то теплое, непривычное. Радость? Нет, не совсем. Что-то более сложное. Ощущение, что жизнь снова имеет смысл. Что она не просто существует — живет.

Часы на приборной панели показывали пять вечера. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в густые оранжевые и розовые тона. Красиво. Елена не замечала таких закатов восемнадцать лет. По радио тихо играла музыка, старая песня. Елена не выключила. Слушала, и слова ложились на душу как бальзам.

В зеркале заднего вида мелькнул поворот на село и исчез. Дача осталась позади. Но Елена знала: она вернется. Обязательно. Потому что там теперь не просто дом с воспоминаниями. Там человек, которого она спасает. И который, сам того не зная, спасает ее.

В ночь с субботы на воскресенье Павел Федорович Савельев умер во сне. Тихо, без мучений. Племянница Ольга нашла его утром: лицо спокойное, руки сложены на груди. Будто наконец-то отпустил то, что держало его в этом мире.

На прикроватной тумбочке лежала записка, написанная дрожащим почерком Денису Крылову: «Прости меня, сынок. Я был трусом. Но теперь сказал правду. Живи».

Степанов получил известие в понедельник. Позвонил Елене.

— Савельев умер. Но показания официально зарегистрированы. Они в силе. Продолжаем работать.

Елена положила трубку и закрыла глаза. «Спасибо, Павел Федорович. За то, что нашли силы. Спасибо за то, что дали шанс».

6 утра. Денис просыпался в тот момент, когда за окном еще царила темнота, а сосны за забором едва угадывались черными силуэтами на фоне чуть посветлевшего неба. Привычка из колонии. Там подъем был в 6:00. И тело запомнило этот ритм намертво, вшило его в каждую клетку.

Он вставал, застилал постель, делал зарядку — те самые упражнения, которые в камере помогали не сойти с ума от тесноты и безделья. Приседания, отжимания, планка. 30 минут, пока не разгонится кровь и не начнет гореть кожа.

Потом спускался вниз, разжигал печь. Огонь в топке загорался неохотно, но Денис научился: сначала мелкая щепа, потом покрупнее, потом поленья. Наблюдать, как разгорается пламя, было медитацией. Маленькое торжество порядка над хаосом. Завтрак: каша на воде, чай без сахара, хлеб. Скромно, но сытно. В колонии он отвык от излишеств, да и здесь не хотелось тратить запасы, которые привозила Елена Григорьевна.

День проходил в работе. Ремонт забора — две секции совсем покосились, нужно укрепить, вбить новые гвозди. Утепление окон на зиму — заткнуть щели паклей, проклеить старыми газетами. Водосток чинить — один желоб отвалился, болтается на последнем гвозде.

Все это было не просто благодарностью. Это была терапия. После трех с половиной лет, когда каждый день был одинаковым, бессмысленным, когда ты просто отсиживал время, ожидая, что оно пройдет, здесь, на даче, он впервые за годы чувствовал, что его труд имеет смысл. Что он виден, нужен.

Но ночи были другими. Ночи приносили одиночество — густое, обволакивающее, как болотная тина. Телефона нет, интернета нет, телевизора нет. Только радио, старенький приемник из сарая. Денис слушал сводки новостей, и каждый раз, когда диктор упоминал розыск беглого заключенного, сердце проваливалось в пустоту.

Однажды ночью, в середине ноября, он услышал сирену. Далекую, но приближающуюся. Вой полицейских машин, какой бывает, когда ищут преступника. Денис замер. Сидел в темноте на кровати, не дыша, сжимая в руке кочергу, которую притащил из кухни на всякий случай.

Сирена подходила ближе. Сердце колотилось так, что казалось, эхо разносится по всему дому. Он представлял, как сейчас к даче подъедут машины, как высыплют люди с фонарями, как выломают дверь. Как он окажется на полу, прижатый коленом к доскам, с наручниками на запястьях.

А потом сирена стала удаляться. Постепенно, медленно, пока не затихла совсем. Денис сидел еще час, не двигаясь. Рассвело. Он включил радио дрожащими руками. В утренних новостях сообщили: ночью в лесу искали заблудившегося грибника, 72-х лет, с болезнью Альцгеймера. Нашли к утру живого, замерзшего, но живого.

Денис выдохнул и положил голову на колени. Не его искали. На этот раз не его.

Одиночество порождало мысли. Они приходили по ночам, когда за окном выл ветер и трещали старые бревна дома, оседая под тяжестью зимы. Он вспоминал мать. Валентину Ивановну, которая приходила в СИЗО на свидания и плакала так тихо, будто боялась, что ее услышат.

Ее руки дрожали, когда она протягивала ему передачу. Домашние пироги, яблоки, носки, которые сама вязала. Она худела на глазах, будто таяла. В последний раз, когда она приехала, он увидел, что волосы ее стали совсем седыми. А ведь ей было всего 58. «Денис, я знаю, ты не виноват», — говорила она, держа его руку через решетку. — «Я знаю, сынок. Мы все докажем. Ты выйдешь, и все наладится».

Но она не дожила. Инсульт через год после приговора. И он не успел попрощаться.

Вспоминал Алину. Светловолосую, смешливую Алину, которая обещала ждать. Четыре месяца она продержалась. Писала письма, приезжала на свидания, плакала и говорила: «Я верю тебе, Дэн. Мы справимся». А потом пришло последнее письмо: «Денис, прости. Я не могу. Я не справлюсь. Мне тридцать лет. Я хочу семью, детей. Я не смогу ждать семь лет. Прости».

Он не винил ее. Понимал. Но это не делало боль меньше.

Вспоминал зал суда. Равнодушные лица присяжных, которые смотрели на него как на предмет обсуждения. Холодный голос судьи: «Признать виновным». Семь лет лишения свободы. Мать за его спиной, ее сдавленный всхлип. И Савельев в стороне, отводящий глаза.

Одна мысль не давала покоя: а вдруг не сработает?