Вернулась на дачу и не узнала свой дом: как отплатил постоялец с темным прошлым

Вдруг суд не поверит видеозаписи? Скажут, Савельев был при смерти, неадекватен, его показания не могут считаться достоверными. И тогда Денис вернется в клетку, но уже с дополнительным сроком за побег. А Елена Григорьевна пострадает из-за него.

Однажды, в особенно тяжелую ночь, он думал уйти. Просто собраться и уйти. Уехать на юг, раствориться среди туристов, сменить имя, найти работу нелегально. Забыть про суд, про оправдание, про все. Но не мог. Потому что это было бы предательством. Той женщины, которая поверила ему, рискуя собственной свободой. И матери, которая учила: «Будь честным, Денис!» Даже если это трудно. Честность – это единственное, что у нас есть.

Елена приезжала каждую субботу. И каждый раз Денис ждал ее, как ждут спасения.

Восьмое ноября. Она привезла теплую одежду, новую. Свитер, куртку, штаны.

Денис удивился.

— Зачем покупали?

— Вещи Григория Васильевича мне подходят…

Елена смотрела в сторону, укладывая пакеты на стол.

— Вы не должны жить в одежде мертвого, — сказала тихо. — Это неправильно. У вас должны быть свои вещи.

— Свои… — Денис не нашелся, что ответить. Просто кивнул.

Он показал ей, что успел сделать за неделю. Утеплил чердак старыми одеялами, заменил прохудившийся шифер на крыше (нашел в сарае запасные листы). Елена ходила, оглядывала работу. И в ее глазах было что-то, чего Денис не мог назвать. Благодарность? Нет, больше. Признание, может быть?

— Вы волшебник, — сказала она, останавливаясь у крыльца. — Дом оживает с каждым вашим прикосновением.

Денис потер затылок смущенно.

— Просто руки помнят, как работать. Мама научила. Говорила: если не умеешь делать сам, будешь всю жизнь зависеть от других.

Они пили чай на кухне, и Денис впервые за неделю чувствовал, что он не один.

15 ноября. В этот раз они готовили вместе. Елена привезла продукты, и Денис предложил сварить щи. Она резала капусту, он — картошку. Работали молча, но это было уютное молчание, когда слова не нужны.

За обедом Елена спросила:

— Денис, а в колонии? Как оно там? Если не больно говорить.

Он замер, ложка застыла на полпути ко рту. Потом медленно опустил ее.

— Больно. Но говорить можно. — Он вздохнул. — Вы первый человек, который спрашивает не из праздного любопытства, а потому что…

— Хотите понять?

Елена кивнула.

Денис рассказывал медленно, подбирая слова. О камере на шестерых, трехъярусных нарах, духоте летом и холоде зимой. О туалете без перегородки, где нет никакой приватности. О крысах, которые бегают по ночам, и ты лежишь, натянув одеяло по самые уши, надеясь, что они не заберутся на нары. О страхе перед блатными, которые могут придраться к любой мелочи и устроить проблемы.

— Но главное, — сказал он, глядя в окно, — не физические условия. Главное – ощущение, что ты никто. Что общество списало тебя со счетов. Ты для всех преступник, клейменый, недочеловек. И ты начинаешь верить в это сам. Забываешь, кем был до ареста. Становишься своим приговором.

Елена протянула руку через стол, накрыла его ладонь.

— Вы не приговор, — сказала твердо. — Вы человек. И мы это докажем.

22 ноября. За окном падал первый снег — крупный, мягкий, укрывающий землю белым одеялом. Они сидели у печки, закутавшись в пледы, и пили чай. Елена смотрела на огонь долго, потом заговорила тихо:

— Знаете, Денис, я ведь тоже одинока. Очень одинока. Дети любят меня, конечно. Звонят, приезжают на праздники. Но у них своя жизнь. Роман в Киеве, карьера, вечные заботы. Вероника с детьми и мужем, ей не до старой матери.

Я для них — обязанность. Галочка в списке дел: позвонить маме, съездить к маме на день рождения. — Она усмехнулась горько. — А мне не хватает просто… чтобы кто-то был рядом. Не из долга. Потому что хочет. Чтобы было зачем возвращаться домой вечером. Чтобы кому-то рассказать про день, про мелочи, про то, что увидела в окне трамвая. Понимаете?

Денис кивнул.

— Понимаю. В колонии я тоже был один. Даже в камере на шестерых. Потому что там нельзя никому доверять. Все друг друга боятся, все выживают как могут. Настоящей близости нет. Только одиночество в толпе.

Елена повернулась к нему.

— А теперь?

— Теперь… — Денис замолчал, подбирая слова. — Теперь я не один. Впервые за годы.

Они смотрели друг на друга долго, и между ними что-то звенело — тонкое и хрупкое, как первый лед на реке.

Днем Елена жила как обычно. Показывала квартиры клиентам, улыбалась, говорила о планировках и инфраструктуре. Внутри же жил страх — постоянный, изматывающий, не отпускающий ни на минуту.

Татьяна на работе продолжала приставать с вопросами:

— Лен, ты точно в порядке?