Я попросила свекровь не курить рядом с ребенком, но реакция мужчины показала, что в этом доме мне больше нельзя молчать
Она спала по три-четыре часа, иногда ела стоя, в душе проводила ровно столько времени, сколько позволял плач ребёнка. Ей хотелось сказать, что она тоже мечтает о парикмахерской, о горячей ванне, о вечере без тревоги. Но она проглотила обиду. Любая её реплика тут же превращалась бы в «огрызание» и «неуважение к старшим».
— Мам, ну хватит, — лениво произнёс Кирилл, не отрываясь от телефона. — Марина молодая мама. Конечно, она устаёт.
— Устаёт! — вспыхнула Валентина Павловна. — Я через неделю после родов уже крутилась как могла. А тут полгода дома — и всё устала, устала.
Она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор завершён. Проходя мимо Марины, покровительственно похлопала её по плечу.
— Ничего, девочка. Научу тебя быть нормальной женой и матерью. Главное — слушай старших.
Свекровь вышла на балкон. Через приоткрытую дверь почти сразу потянуло едким табачным дымом.
Марина знала, что Валентина Павловна курит. Раньше это казалось неприятной, но чужой привычкой. Теперь, когда в соседней комнате спал Лёва, запах дыма воспринимался как прямая угроза. Он лип к стенам, к занавескам, к детским вещам. Он будто проникал в сам воздух, которым дышал её сын.
Марина посмотрела на Кирилла. Тот всё ещё листал что-то в телефоне и, казалось, вовсе не замечал, что кухня наполняется дымом. Она встала и плотно закрыла балконную дверь.
Тревога поднималась внутри глухой волной. Марина чувствовала: с приездом свекрови её маленький мир начал трескаться. И этот запах был первым предупреждением.
Поздно вечером, когда Валентина Павловна ушла в гостевую комнату, а Кирилл принимал душ, Марина сидела рядом с кроваткой сына. Лёва спал, смешно сморщив носик. Она провела пальцем по его мягкой щеке. Этот ребёнок стал её центром, её смыслом, её единственной абсолютной правдой. Ради него она была готова терпеть многое. Но где проходит граница между терпением и предательством собственного ребёнка?
Она вспомнила, как Кирилл, делая ей предложение, держал её за руки и говорил:
— Мы будем одной командой, Марин. Всегда.
Где была эта команда сейчас? Почему он не видел, как его мать медленно раздвигает стены их семьи, выталкивая Марину всё дальше?
Из ванной доносился шум воды. Марина встала и подошла к окну. За стеклом мерцал ночной город. Где-то там люди встречались, смеялись, строили планы, спешили по своим делам. А её жизнь сузилась до размеров квартиры и периметра детской кроватки. В этом крошечном мире появился человек, который отравлял воздух — и буквально, и иначе.
В коридоре у стены стояла сумка Валентины Павловны. Марина открыла её не сразу. Ей было неловко, но тревога оказалась сильнее. На дне, под кошельком и связкой ключей, лежала пачка тонких сигарет и зажигалка.
Марина тихо выдохнула.
Это будет трудно. Намного труднее, чем она думала.
Утро началось с привычного круга. Подъём в шесть, кормление Лёвы, смена подгузника, попытка выпить кофе, пока ребёнок лежит в шезлонге и что-то радостно гулит. Кирилл уехал рано, даже не позавтракав.
Валентина Павловна вышла ближе к десяти. На ней был шёлковый халат, волосы аккуратно уложены, лицо свежее, будто она ночевала не в маленькой квартире, а в дорогом отеле.
— Доброе утро, Мариночка, — пропела она, направляясь к кофейнику. — А где мой кофе? Кирюшенька ведь просил купить.
— Доброе, — ответила Марина, застёгивая Лёве чистый бодик. — Я ещё не выходила. С Лёвой не получилось.
Свекровь поджала губы. Её лицо тут же стало страдальческим.
— Забавно. Я всегда думала, что просьба мужа для жены — не пустой звук. Но ничего, обойдусь чаем.
Она налила кипяток и села за стол, демонстративно отвернувшись. Марина сделала вид, что не заметила укола. За эти дни она уже привыкла: любое её действие — и даже бездействие — получало оценку.
Закончив с сыном, Марина одела его в тёплый комбинезон и стала собираться на прогулку.
— Ты куда?
