Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка

Еще шаг. Цепь волочилась по паркету, оставляя влажный след от дворовой грязи. «Я с того света вернулся», – сказал я, глядя прямо в глаза отчиму, – «чтобы вас с собой забрать».

Начальник полиции дернулся, вырывая пистолет из кобуры. Но я видел это движение за секунду до того, как он его сделал. Война научила читать людей быстрее, чем они успевают подумать.

Я не стал ждать, пока он поднимет ствол. Цепь взметнулась в воздухе и со свистом опустилась на стол прямо перед ним. Брызнули осколки посуды, покатились бутылки.

Он отдернул руку, выронив пистолет. «Не надо», – сказал я, – «не позорь погоны, ты все равно не успеешь». В комнате повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом.

Четыре пары глаз смотрели на меня, и в каждых – страх. Самый настоящий, животный страх людей, которые вдруг поняли, что их власть, их миллионы гривен, их связи – все это осталось там, за порогом этого дома. А здесь, в этой комнате, при свете свечей, остались только я и моя ржавая цепь.

И счет, который давно пора было оплатить. «Ты понимаешь, на кого руку поднял?» – прохрипел начальник полиции, пытаясь вернуть голосу начальственные нотки. Он сидел, вжавшись в кресло, и смотрел на меня исподлобья.

Рука, которой он только что тянулся к пистолету, мелко дрожала. От былой уверенности не осталось и следа. «Понимаю», – ответил я спокойно.

«На тех, кто мою мать на цепь посадил». «Она больная», – встрепенулся отчим. «У нее психическое расстройство, врачи подтвердят, мы хотели как лучше – положить в клинику, лечить».

«Заткнись!» – я сказал это тихо, но он заткнулся. Сразу, как будто выключатель щелкнул. «Ты знаешь, Роман?» – я сделал еще шаг к столу.

«Когда я там был, на нуле, я часто думал о доме, о маме, о том, как она меня ждет, печет пироги, ставит свечки в церкви. Думал, что у нее все хорошо, что ты о ней заботишься». Я перевел взгляд на прокурора, который тихонько сползал под стол, пытаясь стать незаметным.

«А вы, значит, документы готовили? Недееспособность, принудительное лечение, сердце не выдержит… Красиво придумали, чисто». «Я, я не…», – залепетал прокурор, сверкая очками.

«Я просто подписывал, мне сказали, что так надо, что она буйная, что опасна для…» «Врешь», – оборвал я. «Ты все видел, ты знал, где она сидит, и ты пил с ними, смеялся».

Девица в красном платье вдруг завыла в голос. «Мы не знали, мы ничего не знали. Нас просто пригласили, мы не в курсе, отпустите нас, пожалуйста».

«Свободны», – сказал я, даже не глядя в их сторону. Они с подружками вскочили, хватая сумочки и туфли, и бросились к выходу, чуть не сбив с ног друг друга. Дверь хлопнула, и в доме стало тихо.

Только свечи потрескивали, оплавляясь в дорогих подсвечниках. Остались трое – отчим, начальник полиции и прокурор. «Ну что?» – я обвел их взглядом.

«Будем разговаривать?» Начальник полиции вдруг рванул в сторону, пытаясь добежать до двери. Грузный, неповоротливый, он думал, что успеет, наивный.

Цепь свистнула в воздухе и хлестнула его по ногам. Он рухнул на пол, сбив по пути какой-то стул, и завыл от боли, схватившись за колено. «Я сказал – разговаривать», – повторил я.

«Лежи смирно, не позорь форму». Он затих, только постанывал тихонько. Прокурор трясся так, что очки съехали на самый кончик носа.

Он смотрел на меня и, кажется, пытался молиться. Губы шевелились, но звука не было. Отчим сидел бледный, вцепившись в подлокотники кресла.

В его глазах мелькали мысли, он лихорадочно искал выход. Просчитывал варианты, вспоминал, кому звонить, кого просить о помощи. «Думаешь, выкрутишься?» – спросил я его.

«Звоночек к друзьям, связи, деньги, адвокаты?» Он молчал, только смотрел. «Нет у тебя больше друзей, Роман, и связей нет, и денег».

Я подошел к столу, взял бутылку коньяка, посмотрел на свет. «Дорогой, лет пять выдержки, наверное, ящик таких же в подвале стоит». «Все это кончилось сегодня ночью».

Я поставил бутылку обратно и посмотрел на него в упор. «Где ключ от ошейника?» Он дернулся, как от удара.

«Ключ», – повторил я, – «которым ты мать мою застегнул». «Я… я не знаю, потерял». «Врешь».

Я шагнул к нему, а он вжался в кресло, заслоняясь руками, как будто это могло помочь. «Не бей, Сережа, не надо», – забормотал он. «Я все отдам, все: дом, машину, счета перепишу на тебя, только не трогай».

«А мать моя просила?» – спросил я, останавливаясь в шаге от него. «Когда ты ее в будку загонял, она просила? Когда цепь на шею надевал, она кричала? Когда водой ледяной поливал, она молила?»

Он молчал, только смотрел в пол. «Я у тебя ничего не прошу, Роман, кроме одного». Я протянул руку.

Он зажмурился, ожидая удара. Но я просто взял его за ворот рубашки и рывком поднял из кресла. «Пошли».

«Куда?» – голос его сорвался на писк. «Покажу». Я поволок его через гостиную.

Мимо замерзшего на полу начальника полиции, мимо трясущегося прокурора, который даже не пытался сбежать. Через кухню, где пахло остывшим шашлыком, через черный ход во двор. Ночной воздух ударил в лицо свежестью.

Дождь почти прошел, только редкие капли падали с неба. Где-то вдалеке лаяли собаки. Я тащил отчима через двор к той самой будке.

Он упирался, спотыкался, падал, но я снова поднимал его и тащил дальше. «Не надо, Сережа, пожалуйста, не надо!» – кричал он, пытаясь вырваться. «Я не полезу туда, я человек, не собака».

«А мать моя кто?» – спросил я, останавливаясь у будки. «Она, по-твоему, кто?»