Я вышла замуж, считая себя бесплодной, но через два месяца врач сказал то, к чему я не была готова

Я спросила про бывшую жену, которая приходила ко мне.

— Ты знал, что она может прийти?

— Нет.

— Но понимал, что она способна на такое?

— Она меня ненавидит. До сих пор. Я не думал, что она полезет к тебе.

— Ты после этого с ней связывался?

— Нет.

Я долго смотрела ему в глаза. На этот раз мне показалось, что он не врет. Но спокойствия все равно не было. Потому что проблема уже была не только в нем. Проблема была во мне.

Я поняла, что изменилась. Раньше я верила людям легко, почти автоматически. Роман сказал, что вина во мне, — я поверила. Его мать назвала меня пустой, — я приняла это как приговор. Олег рассказал удобную историю о бывшей жене, — я снова поверила. Я доверяла всем, кроме себя.

Теперь я не верила никому. Даже себе до конца. Любое слово сначала проходило через внутренний фильтр: зачем человек это говорит? Что он скрывает? Где в этой фразе выгода? Жить так тяжело. Но вернуться к прежней наивности уже невозможно. Она умерла где-то между диагнозами, договором и чужим сообщением на экране телефона.

Первое «мама» прозвучало неожиданно. Мирон лежал у меня на руках, шевелил губами, сосредоточенно сопел. Потом вдруг выдал нечеткое:

— Ма… ма.

Я замерла.

— Что ты сказал?

Он повторил. У меня мгновенно потекли слезы. Соломия, ползавшая рядом по ковру, увидела, что я плачу, подползла и стала гладить меня влажной ладошкой по щеке. Я прижала их обоих к себе, целовала волосы, лбы, пальчики. В тот момент исчезли все договоры, бывшие жены, мужские страхи и женские обиды. У меня были эти двое. Значит, у меня было все.

После этого я стала мягче к Олегу. Не потому, что забыла. Просто перестала постоянно трогать больное место. Я переключилась на детей: вот они перевернулись, вот сели, вот поползли, вот сказали первое слово. Каждый день менял их лица, привычки, звуки. Я хотела запомнить каждую минуту.

Олег тоже все больше занимался детьми. Сначала неловко: подгузник мог надеть задом наперед, смесь развести не той температуры, пеленку завязать узлом. Потом научился. Однажды ночью у Мирона поднялась температура. Олег без разговоров вскочил, оделся, схватил сына и побежал к машине. На лестнице у него слетел ботинок, но он даже не обернулся. Я шла следом с сумкой и смотрела на его босую пятку в подъездном свете.

Тогда я подумала: этот человек мог быть нечестен со мной, но к детям его чувство настоящее. Может быть, мужская любовь и правда странно устроена: детям — вся, жене — сколько останется. Я не знаю, у всех ли так. Но у Олега было именно так. Я не простила его полностью. Но приняла. Это разные вещи, и мне пришлось научиться различать их…